— Снаружи вмятины от ударов, — вдруг подметил Солсбери после входа в квартиру, — его рук дело?
Отрешенный кивок. Не хочу о нём разговаривать. Указываю на дверь в ванную комнату. Только набираю полную грудь воздуха, чтобы прояснить, как терапевт расплывается в улыбке.
— Позаимствуете какое-нибудь не очень хорошее полотенце? Боюсь, запачкаю кровью. Не хотелось бы портить Ваши вещи.
Полтора года назад.
Он не ответил на моё сообщение, но прослушал. Боль выжигала: я ожидала всего, но не молчания в ответ на самое низкое признание.
Впервые за долгое время меня никто не встречал в аэропорту. Не звонил, не спрашивал села ли в самолет, не вызвал такси заранее.
Одинокая поездка домой: ноги ватные, в голове пусто. Не знаю, как выйду из автомобиля.
Долго стою у дома, осматриваю фасад. Мысленно прощаюсь со всем, что здесь было.
Ещё пару дней назад в нашей спальне горит тусклый свет. В окне комнаты Эммы странно — темно, не включен оранжевый ночник в форме полумесяца. Набираю полную грудь воздуха, захожу в дом.
Микеланджело сидит в кромешной темноте в гостиной, совмещенной с коридором. От его неожиданного присутствия вздрагиваю. Надеюсь на какие-то слова.
Кругом оглушающая тишина.
— Так и продолжишь молчать? Будешь играть эту тошнотворную понимающую роль?
На глаза выступают слёзы, хотя больно здесь сделали не мне.
Безмолвие продолжается.
— Даже не наорешь на меня, не скажешь, что думаешь? Тебе настолько на меня плевать?
— Закрой свой рот, — хрипит не своим голосом — жестким, колким, отчаянным, — как ты можешь мне это говорить?
По телу пробегают неприятные мурашки. Становится холодно. Микеланджело тяжело дышит. Закрывает лицо ладонями, медленно качает головой и облокачивает локти на колени.
Я стою у двери, не рискуя сделать шаг. Не могу зайти вэтот дом без разрешения. Чувствую, что теперь и навсегда мы — чужие люди. Осторожно кладу ключи на плитку. Все кончилось.
— Эмма у мамы, — говорит тихо, почти безэмоционально, — привезут завтра.
— Она останется с тобой, — случайно срывается с мох губ.
Микеланджело поднимает голову и я вижу его лицо: болезненное, разочарованное. Никогда не видела на нём подобных эмоций. Он быстро качает головой, словно пытается избавиться от морока, не может поверить услышанному.
— Ты хоть когда-нибудь любила?
Его голос дрожит.
— Хоть кого-нибудь?
Дыхание сбивается.
— Кроме себя.
Он резко встает, поворачивается и с размаху бьет по бетонной стене. Ещё раз. И ещё. Молча избивает, несмотря на боль и осыпающуюся штукатурку.
Белая краска багровеет пятнами, на изящных костяшках выступает кровь. Он продолжает, но мне не страшно.
Я знаю, что он бы никогда не сделал мне больно.
Вторник. Сейчас.
Воспоминание вызвало болезненную улыбку. Чувство вины перемешалось с глубоким стыдом. Завариваю крепкий черный чай в обе чашки: не думаю, что Солсбери откажется посидеть со мной некоторое время. Не хочется, чтобы отказывался. Страшно находиться одной.
«Что ты ему сказал?
Почему Брайан уехал?»
Дверь в коридоре небрежно хлопнула — доктор неосторожно вышел из ванной комнаты. Непроизвольно вздрогнула и тихо хихикнула — он тоже не идеален. Выверенные в кабинете движения не работают в новых условиях. Достаю молоко и подливаю нам двоим в чай.
«Попробую, что ты пьешь».
Солсбери стоит в дверях и удивлённо улыбается, ловя меня на этом занятии — превращении чая в напиток на его лад.
— Вы перелили молока, — бросает тихий смешок, — это уже не британская классика, а азиатский сутэй-цай.
— Доктор, — вдруг смеюсь вместе с ним, — сколько странной информации хранится в Вашей голове?
Он пожимает плечами и садится за островок кухонной стойки, ожидая своей чашки — даже не пришлось предлагать или уговаривать. В его присутствии становится спокойнее.
— Микеланджело не был монстром, — я не поняла, почему и зачем продолжила законченную на терапии тему, — помню день, когда вернулась домой и увидела его отчаяние. Он не пытался сделать мне больно, не скандалил и потом не дал никому меня оскорблять. Единственное, что выбило его из колеи — мой добровольный отказ от дочери. Я сразу сказала, что Эмма останется с ним. Мне казалось, что это должно его немного обрадовать или успокоить, но…