Микеланджело поджимает губы. Ему некомфортно, но разве он что-нибудь скажет? Встречаюсь с ней взглядом и любезно улыбаюсь, протягивая ладони к заявлению — моей подписи там ещё нет.
«Неужели единственным развлечением государственного работника является кольнуть кого-то побольнее в половину восьмого утра? Задать нетактичный вопрос людям, пришедшим разводиться?»
— Да держи уже, — снисходительно обращается ко мне, не изображая и капли уважения. Кладёт бумагу на стол, игнорируя протянутые руки.
Быстро ставлю подпись и двигаю лист обратно. Противный взгляд — смотрит на меня, как на мусор. Отвращение, неприязнь, брезгливость.
После — ряд скучных необходимых вопросов, на которые мы поочередно спокойно отвечали. Очередные бумаги, новые подписи, отсутствие претензий и дележки имущества, заявление с моей стороны на Эмму — просьба оставить её с папой.
— Кто инициатор бракоразводного процесса? — на автомате задает следующий вопрос женщина.
— Я, — говорим с Миком в унисон, вызывая ещё бóльшее удивление на лице стервятницы: не ожидала, что решение взаимно? Быстро возвращает контроль и снова ухмыляется — хотелось бы мне стереть это её самодовольство. Радуется, что не только у неё в жизни всё пошло не по плану?
Звучит последний вопрос, выбивающий Моретти из колеи. Он опускает голову вниз. Молчит, не в состоянии что-то сказать. Она это видит и медленно повторяет, песенно растягиваясь в каждом слоге.
— Причина развода? — уголки губ растягиваются в трепетной улыбке: больная садистка, ты ведь уже всё поняла. Зачем повторять? Для чего?
14 — из лондона во флоренцию
Вторник. Сейчас.
Дождь уютно стучал по крыше, пока мы вели нейтральные светские беседы ни о чём за чашками чая на английский лад: кажется, я уже стала привыкать к этому вкусу.
Солсбери говорил тихо, размеренно, не касался ничего личного или спорного. Просто не подпускал к себе, аккуратно выдерживал неявную дистанцию. Голос умиротворял, мышление впечатляло, взгляд на вещи удивлял: мы мало в чём перекликались, но в этом что-то было. Доктор не хотел мне понравиться, не пытался показаться близким, не старался как-то запомниться. Он просто был собой, а это — самое подкупающее качество в любом человеке.
— Ричард, — я вдруг решилась обратиться по имени, вызвав его секундное удивление, — почему именно психотерапия?
— А почему археология? — он слегка улыбается и с интересом заглядывает в глаза, как будто считывает ответ до его озвучивания.
— Хотела впечатлить отца, стать той, кем он так и не решился, кем больше всего восхищался, — это не секрет, я всегда считала его одобрение высшей ценностью. — Жаль, что он не дожил до моего выпуска из университета. Он бы точно гордился.
Воспоминание приятно кольнуло в сердце, на лице непроизвольно выступила грустная улыбка.
«Так говорил Микеланджело».
— Почти всех психотерапевтов и психологов в профессию приводят собственные раны, тайное желание излечиться, — он говорит спокойно, словно к нему это не относится.
— И Вас тоже? — озвучиваю случайно проскочившее наружу сомнение, чуть прикусываю язык: не слишком ли сильно я напираю?
Солсбери медлит с ответом, аккуратно закусывает нижнюю губу изнутри и бродит взглядом по моему лицу. Становится некомфортно: что он пытается найти? Что увидел? Перегнула палку?
— Я хотел помочь близкому человеку, — вдруг продолжает мужчина и снимает камень с моей души, позволяя легко выдохнуть, — а после «подсел» на своеобразный наркотик близости человеческих отношений. Благо, прошло время — больше трёх лет активной терапии и вот, я здесь: тяжелая атрофия собственных эмоций, зато трезвая терапевтическая позиция.
Он ненадолго умолкает, поглаживает нижнюю губу указательным пальцем, раздумывая над продолжением диалога.
— Первые годы терапии ты помогаешь людям от сердца: оставляешь на нём новые рубцы, даже если стараешься этого не допускать. Плохо получается отделить боль и отчаяние пациента от себя, эти чувства постоянно врастают: перед сном в груди жжет, голова полна мыслей, во рту горечь, разочарование, тоска. Ты сочувствуешь приходящим людям, переживаешь их травмы вместе с ними до тех пор, пока, твоя эмпатия не окаменеет, а разум не принесет долгожданную холодность и умеренный цинизм. После этой метаморфозы ты становишься хорошим специалистом, правда совсем другим человеком.
— Почему Вы остались, когда действие «наркотика» закончилось? Что движет психотерапевтом после отмирания эмоций?