Миссис Моретти убирает телефон от уха, но я всё слышу и не могу сдержать улыбки. Я ожидала от неё любой реакции, но точно не такой. Никогда бы не подумала, что Мона сохранит ко мне такое отношение.
— Жанкарло, — она взывает к отцу семейства, — Жанкарло, иди сюда срочно! Мне Пирс позвонила, наша девочка хочет поговорить, скорее поздоровайся!
— Пирс? — пожилой голос удивлённо переспрашивает и я слышу, как звякает посуда: он встает из обеденного стола сам, не дожидаясь, пока Мона к нему подойдет.
«От них постоянно исходило много тепла, а я отвергала их, потому что в моей семье всегда было холодно».
— Девочка наша, — мягкий и добрый голос мистера Моретти дрожит, — у тебя все хорошо? Ты кушаешь? Все в порядке? Нужна помощь какая-нибудь?
— Ты не стесняйся, — перебивает бойкая и резвая Мона, — говори нам всё обязательно, мы тебя никогда не бросим. Неважно, что у вас там с Миком по неопытности случилось, наши двери всегда открыты.
— Эмма растет таким ангелочком, мы нарадоваться на неё не можем, — я слышу, как Жанкарло плачет. Сердце скрипит от теплоты чувств, в которую они меня погружают, — ты приезжай завтра, пожалуйста. Это ведь и твой праздник: ты подарила ей жизнь. Она такая замечательная девочка. У тебя все хорошо? Почему молчишь?
Я стою в магазине игрушек и плачу им в трубку, не спуская с лица счастливой улыбки. Мимо проходят люди. Иногда сомнительно переглядываются, не понимая, что происходит и почему я реву возле стенда раскрасок. Сейчас мне все равно на них.
Внутри меня цветет сад.
Теперь я точно знаю, что людей любят целиком. Не меняют по принуждению, не подделывают под себя, не мучают холодом, а принимают особенности друг друга: все недостатки и достоинства, плохое настроение и хорошее, безграничную боль и невероятную силу.
В голове всплывает клятва, которую мы с Микеланджело давали перед вступлением в брак.
«Клянусь любить тебя в горе и в радости».
Только сейчас я понимаю её смысл.
18 — мы не должны были случиться
Среда. Вечер.
«У нас с Эммой больше общего, чем я думала».
Ей интересны всевозможные фигурки животных, детские мозаики и разные приятные материалы, вроде мягкого пластилина или кинетического песка. Она не играет с куклами, не питает чувств к конструкторам или платьям.
Мы долго разговаривали с родителями Микеланджело. Обсуждали что нового; всякие дальнейшие планы; вели кроткие светские беседы, наполненные любовью и неподдельным интересом. Попросили звонить чаще. Рассказали, как здорово и стремительно развивается Эмма. Для них наш развод не имеет никакого значения.
Я оплатила набор бархатной семьи котят, взяла книжку с интерактивными окошками на свой страх и риск. Но, почему-то думаю, что ей понравится. По пути домой заглянула в старый цветочный: купила подарочную бумагу и пару атласных лент. Хочется, чтобы всё выглядело празднично. Впервые за долгое время я чувствую себя спокойно и легко: меня не гложет стыд, не душит ненависть и бесконечный самоанализ. Взгляд падает на забавный брелок в форме горы Монблан с указанием её высоты.
— Ещё это, пожалуйста, — протягиваю флористу милую безделушку, уже точно зная, кому её подарю.
Три года назад.
Ночь. Лежим на кровати. Мик тепло улыбается и смотрит на меня в теплом и приятно-тусклом освещении ночника в форме полумесяца. Мы купили его вчера для будущего ребёнка. Он мягко кладет ладонь на мой живот и прикрывает глаза от радости.
— Ты когда-нибудь поднималась на Монблан? — голос приятно дрожит: его переполняют эмоции.
— Не представлялось возможности, — качаю головой и чувствую укол стыда: я живу в Италии с рождения и никогда не была даже вблизи самой высокой горы Европы.
— Когда нас будет трое, — открывает глаза, уверенно протягивает мизинец для обещания на пальцах, — поедем туда зимой. От окружающей красоты дыхание перехватывает: всё архитектурное наследие и рядом не стоит с подлинным величием и чистотой природы. Тебе очень понравится.
Среда. Вечер.
Я так и не увидела эту часть Альп, что возвышается над озером Леман: зато ещё много раз слышала разные счастливые воспоминания из детства Моретти. Раньше это вызывало во мне злобу и, разъедающую всё на своем пути, зависть.