Сквозь сон слышу плач мамы. Слышу, как что-то стеклянное ставят на твердую глухую поверхность. Слышу нашего Джеффа и его девушку: рассказывают, что собираются пожениться. Говорят, что я обязательно выберусь и ещё погуляю на их свадьбе свидетельницей. Мама читает мне книжку, моего любимого маленького принца. Называет меня своей розой. Просит вернуться, но я не могу проснуться.
Мамочка, у меня не получается.
Я уже давно слышу. Начала различать людей по голосам, хотя многих из них никогда не видела. Иногда, когда есть силы и желание, представляю их внешность. Мне так сильно хочется поговорить. Сказать, что я тут и попросить маму перестать плакать. Утешить её и обнять. Хочется проснуться, но я не могу. Микеланджело так и не пришел. Забываю его голос.
Мне страшно.
Понедельник. Сейчас.
Доктор Солсбери стал ещё мрачнее, чем обычно. Я заметила секундную перемену в его лице и резко замолчала.
— Вас что-то смутило? — решаюсь спросить.
— В Вашей медицинской карте отсутствуют данные о коме. Озвученная информация застала меня врасплох.
Я прикусила язык и на секунду прикрыла глаза. Злюсь на себя за потерю контроля. Не должна была рассказывать лишних подробностей.
— Вы обязаны быть честны со мной, мисс Магуайр, — продолжил терапевт, словно прочёл мои мысли, — наши разговоры конфиденциальны. Я не стану никуда об этом сообщать, но если Вы будете что-то умышленно скрывать или недоговаривать, честной диагностики и дальнейшей помощи можно не ждать.
Я коротко кивнула, задержав взгляд на темных глазах врача. От него снова веяло привычным холодом — на лице читалась серьезность и сосредоточенность. Он ждал продолжения.
— Пришлось заплатить некоторую сумму за удаление этого факта из моей медицинской карты. Другого выбора не было: оставить это в одном из главных документов для археолога — фактически самоубийство. Я не хотела терять возможности выезжать на опасные экспедиции.
— Спасибо, что разъяснили этот момент. Почему мистер Моретти не приходил?
— Не мог, — шепчу с горькой усмешкой, — тогда мы оба находились в критическом состоянии на грани жизни и смерти. Не знаю, как он нашел в себе силы вытащить нас до реанимации.
— Адреналин творит чудеса, —
тихо подытожил терапевт, чем вызвал мою нервную улыбку.
«Сколько нужно выжигать свою душу, чтобы в ней не осталось ничего, кроме цинизма?»
Семь лет назад.
Я очнулась первой. За это время моя мама и родители Мика даже успели подружиться и скооперироваться: они буквально сделали всё, чтобы ни один из многочисленных журналистов до нас не добрался.
Глубокая ночь. За окном снег. Тусклый свет фонарей освещает девственно-белый двор больницы. На глазах выступают слёзы.
В аномальной жаре египетской пустыни я уже успела забыть о том, что зима может существовать. Тянусь к кнопке вызова персонала. Начинается суета. Дежурные врачи в мгновение вбегают в палату вместе с медсестрой. Слишком много ненужных действий, тяжелых разговоров, грузящих тестов, странных проверок, непонятных терминов и предупреждений.
Помню, как горели глаза юного фельдшера, что восторгался моим приходом в себя даже сильнее, чем я. Хочется холодной воды.
Один из дежурных набрал мою мать. Мы никогда не отличались теплыми отношениями, но, как оказалось, она приходила в мою палату каждый день. Без исключений приносила мои любимые цветы, меняла воду, читала вслух, говорила со мной, рассказывала последние новости и не теряла надежды. Её главной просьбой было как можно скорее сообщать о любых изменениях моего состояния. Я слышала её плачущий и срывающийся голос с обратной стороны динамика. Это было впервые. Даже когда умер папа, мама не дала пролить себе ни одной слезинки. Никто не видел её эмоций и не понимал, что у неё на уме и сердце. Сейчас все было наоборот.
— Я приеду сейчас же, — фоновый шум, мама впопыхах собирается, — только разогрею машину.
— Миссис Магуайр, дождитесь утра. Сейчас больница закрыта на прием. Пирс требуется отдых.
Много уговоров, долгие мольбы, даже завуалированные предложения взяток. Угрозы и даже неоднократные попытки манипуляций. Мама не менялась, как и её методы. Но когда она всё-таки приняла поражение и согласилась дождаться утра, я слабо улыбнулась. Мне хотелось её увидеть, осталось немного потерпеть.
Понедельник. Сейчас.
Я довольно закусила губу и сбросила кроссовки со ступней. Подняла ноги и крепко обняла себя за колени.
— Тогда она впервые боролась за меня. За возможность увидеться, поговорить и обнять. Она не успокаивалась около часа, хотя врачи сходу были непреклонны. Маме пришлось смириться, но в ту ночь в моей душе все равно что-то расцвело.