— Все… Через задницу! Ты обещал мне! Писать! Где ты! Ты мне, сука, не отвечаешь! Ради чего ты у меня под окнами, блядь, ходил тогда?! — захлестнутый яростью, Антон толкнулся снова, снова и снова. Лев отступал и терпеливо объяснялся:
— Тогда меня не ловили. И на хвост мне никто не садился. И людей вокруг меня не уродовали! Антон, я ж…
— А телефон?! Телефон ты тоже в задницу засунул?! Ты читал сообщения! Не оправдывайся! — Горячев вцепился Льву в воротник обеими руками и снова встряхнул. В этот раз Богданов казался неподъемным — и все же они покачнулись оба. — Я в твою историю поверил… И рожу Романа видел… Я переживал за тебя, сука!
Еще один толчок. Антон оступился и сам. Он не мог найти себя ни в пространстве — двухполосной линии света перед машиной, — ни в эмоциях. Лев снова сделал шаг назад, но что-то переключилось в его взгляде ровно в тот момент, когда затихли под ногами камешки. Богданов рванул к Антону, ловко заломил руки за спину и встряхнул. Тот забился, как взбесившийся жеребец. Тело знало, как освободиться, но Горячев не владел собой — и, чтобы справиться с крупным соперником, не хватало ни координации, ни сил.
— Успокойся, — рычал над ухом Лев, толкая Горячева к машине. Все произошло быстро: Антон встретился с телом «крузака» грудью, щелкнула и открылась дверь, Лев, придержав голову Горячеву, запихнул его в автомобиль с силой разъяренного медведя. Грохот захлопнувшейся машины походил на выстрел. Богданов отскочил в сторону, сцепляя руки за затылком в замок. Да и застыл так на какое-то время. Его плечи поднимались и опускались, выдавая глубокое дыхание — попытку успокоиться. Антон безрезультатно дернул ручку, еще несколько секунд — смотрел на Льва взглядом затравленной зверюги, которую посадили в клетку. Он ведь приехал сюда затем, чтобы выместить обиду, чтобы сдержать обещание — и разбить лицо обманщику. И оттого, что сделать этого не вышло, стало еще хуже. Сжав зубы, Горячев уткнулся лбом в панель переднего сидения. Жарко было от слез.
Лев вернулся через пять минут. Спокойный и взвешенный, он занял водительское место и выдохнул. В салоне пахло табаком, успокоительным и знакомыми Антону духами, что соседствовали с приятным ореховым ароматом.
— Пристегнись, — Богданов посмотрел на Антона.
— С тобой все через задницу… — тише повторил тот, игнорируя требование. Утер лицо. — Ты даже здесь наврал… И я приехал в задницу… Тут даже окон нет, чтобы под ними стоять…
— Антон, — посуровел Лев, стискивая руль. — Давай я приду к тебе домой, буду натыкаться на твои вещи, которые стоят на правильных и определенных тобой местах, и орать, что ты мне наврал, потому что у меня в воображении они так не стоят? Ты приехал в задницу, потому что она специально там вписана, чтобы, если что, какой-нибудь ублюдок приехал в задницу, а не ко мне домой. Эта задница специально там стоит, блядь. И, если ты сейчас не пристегнешься, я надеру твою задницу и поставлю на место.
Горячев посмотрел на Льва, шмыгнув носом. Он еще не мог успокоиться до конца, сквозь дыхание прорывались судорожные всхлипы. И вновь страшно стягивало виски, болела переносица. В этот момент Антон полнился ненавистью. Но с каждым вдохом он чувствовал — не видел, не слышал, а именно чувствовал запах человека, из-за которого готов был не испытывать сожаления, даже если бы ушел на край света, а не в дачный поселок. Сухо стало во рту, и он сглотнул соленую слюну. Отвернулся. Горячева ломало, он был на грани согласия, но приказ сейчас не исполнил бы даже под угрозой. А потому остался неподвижен. Лев вздохнул, прибил локтем Антона к сидению, чтобы дотянуться до ремня безопасности без помех. Последний взвизгнул, но провокации рук поддался, а Горячева послушно обнял и пристегнул.
— Я тоже переживал. Поэтому не выходил на связь. Я думал. Антон, ты считаешь, мне очень хочется разрушить тебе жизнь два раза подряд? — Богданов глубоко вздохнул, словно пытаясь отдать воздуху все свое напряжение. Рукой прикоснулся к горячей от слез скуле. Антон прикрыл глаза. — Мне страшно, но что бы я ни делал, выходит только хуже.
— Потому что ты не слушаешь других. И даже не пытаешься спросить. Если я спрашивал тебя, где ты, думаешь, я хотел получить в ответ молчание? А кто тебе вообще сказал, что ты разрушил мне жизнь уже раз? Ты, конечно, делал в этом определенные успешные шаги… Но я тебе этого не говорил.
Горячев уклонился, уронив лоб на прохладное боковое стекло. Обнял себя руками.
— Я догадывался, чем ты занимаешься и где пропадаешь. Это было ясно… Но ты — обещал… Доверять. Я хочу, чтобы ты мне доверял. Чтобы, если все сложно, так и говорил: «Антон, все пизда, мне придется пропасть на несколько дней». Я бы ждал… Я и так ждал… Но если бы ты говорил со мной, как с человеком, я бы не чувствовал себя мальчиком, с которым в зависимости от настроения можно играться, а когда не до игр — ставить на полку и думать, что там он и постоит.
— Я понял. Учту, — Лев переключил передачу, и они тронулись.
Комментарий к XX
Поздравляем читателей с праздником! Мы тоже победили новую главу, а наши герои почти победили своих чертей в этот раз.
Маленькая победа есть еще и в другой области: у нас появился свой паблик вк. Там будет появляться разное, в том числе напрямую касающееся “Слепого пятна”. Будем рады вас видеть у себя. <3
https://vk.com/2fromhell
========== XXI ==========
Ночь. Другой дом
Если бы что-то можно было разглядеть в темноте, оно обязательно пролетало бы за окнами. Но не пролетало. Виднелась только дорога в клине света фар и редкие проезжающие машины. Богданов сосредоточенно молчал, включив подогрев сидений и магнитолу, в которой тут же перепрыгнул с истеричной скрипки Паганини на спокойные песенки о вечной любви и надежде на местном радио. Но Антон не слышал ничего. Он тупо смотрел на шоссе, окруженное пустой равниной и отдаленными искорками высоток. Потом — здоровался взглядом со сгорбленным силуэтом индустриальных окраин. А дальше лишь Московский проспект, неспящая артерия Питера.
Заиграла очередная песня. Мажорный мотив, женский рок — Антона сперва чуть не замутило от несоответствия внутреннему состоянию. Он нахмурился и закрыл глаза, мысленно отсчитывая пару светофоров. И почему-то именно тогда расслышал текст, полный неразрешенной ярости и страсти. Что-то там про апрель, «магниты ног в педалей даль» и «что прошло, того совсем не жаль». Заныло под ребрами слева.
— Отвезешь меня домой, — выдохнул Антон, но перед тем как завершить фразу снова набрал полные легкие воздуха, — и тогда мы все закончим. Пока ничего не началось.
«И уже осатанело ноют губы, ноет тело», — рычало радио. Горячев шмыгнул носом. Он давно успокоился, но под эту песню память его царапалась изнутри и ревела, норовя разодрать в кровь глотку за озвученный ультиматум. Богданов недолго думал и переключил поворотник с левого на правый.
Они подъехали к монохромно серому в ночи дому, на котором черным пятном зияла табличка «Набережная реки Фонтанки». Лев с трудом припарковался у дома (все занято, все свои — давно на месте), заглушил мотор, закрыл окна и попросил Антона выйти. В спины дул неприятный пронизывающий ветер с реки, от которого хотелось укрыться. Богданов, придерживая Горячева под локоть, пропустил его в дом, где просторный холл встречал уютным светом, неясным засильем мебели и спящим бурчанием консьержа под ночной эфир радио. Последний окинул взглядом Льва, поприветствовал, сказал, что тот поздно ходит и это непорядок. Богданов жил на четвертом этаже. Добрались они на лифте. Лев прятал глаза от Антона в пол, но явно не от мук совести. Его взгляд был уставшим и тяжелым, и только сейчас под ярким светом кабины Горячев увидел последствия недельной работы в форме синяков, бледности и легкого истощения.
— Прибыли, — улыбнулся Богданов. Массивная железная дверь немо пропустила Горячева первым внутрь квартиры. Лев зашел следом, включил свет, показал, где снять обувь и повесить куртку. Огромный метраж, высокие потолки — вот что первым бросалось в глаза. А за этим — густой интерьер, где преобладал благородный графитовый цвет и песочные вставки. Антон словно увидел Nature’s Touch с изнаночной темной стороны. Под ногами приятным ощущением отдавался теплый пол, укрытый черным паркетом.