— Я тебя положу спать в кровати. Ты немного пьян, — Лев прошел вперед. Его апартаменты — это четыре комнаты, которые были пригодны для работы, но вот для жизни — нет. Гостей Богданов не жаловал: комнаты под спальные были определены как кабинет и место для сна. Последнее сияло графитовым интерьером с плотными льняными шторами, кроватью с кованным металлическим изголовьем, шкафом и стенкой в дуэт ему с множеством документов. Гостиная, которую Лев с Горячевым прошли первым делом, подсвечивалась пастельным желтым цветом от плазмы.
«Красиво», — с искренним восхищением подумал Антон. Он не высказал своих мыслей, но украдкой благоговейно оглядывался, как в музее или храме. Вместо этого автоматически ответил на замечание — то ли шуткой, то ли всерьез. Не понял сам.
— А если бы был сильно пьян, положил бы возле унитаза?
— Нет, поставил бы тазик, — ухмыльнулся Лев, расстегивая ворот рубашки. — Иди умывайся.
За этим последовали мелкие хлопоты; Лев определил Антону полотенце, набор для личной гигиены и отправил, по-отечески поглаживая по спине, в один из санузлов с ванной. Он, как нетрудно было догадаться, тоже оказался отделан черной плиткой под мрамор с песочного цвета сантехникой. Горячев бы с удовольствием нырнул в теплую воду (да в ней и уснул), однако большую часть времени он разглядывал все то, что только смог найти. Мебель в ванной была украшена матовой и глянцевой фактурой, под которой в фасаде таились ручки. Металлические полки хранили множество безымянных баночек коричневого стекла с логотипом компании, но без опознавательных знаков. На поверку пальцем там оказался крем (от него веяло тонким и свежим ореховым ароматом), эмульсия и неясная прозрачная жидкость без запаха. Все это напоминало немного одомашненный люксовый отель, но следы жизни читались в постиранных носках на черном змеевике, бытовой химии, что спряталась в приоткрытом шкафу под раковиной, остывшей на носике дозатора пене для бритья.
Поспешный, но тщательный контрастный душ смыл тяжесть опьянения, а чистота принесла комфорт и спокойствие. Антон вернулся в комнату с полотенцем на бедрах, роняя стекающие с волос и спины капельки на пол. По старой, неясной многим привычке в подобном положении он чувствовал себя увереннее всего: за спиной остался не один десяток посещенных с одной плотской целью гостиничных номеров и квартир. Но как только сложенные вещи легли на тумбочку у изголовья кровати, Горячев озадаченно замер. Система дала сбой. Он находился в очередном чужом доме не потому, что пришел на блядки. Его сюда привез Богданов — который не захотел терять. Не захотел прекращать их (это было хорошо ясно обоим) опасную связь.
Тяжелое жаккардовое покрывало графитового цвета было отброшено, являя миру темное однотонное постельное белье. Антон бродил взглядом по тканым складкам, будто в них мог найти ответы на море новых вопросов, которые нахлынули волной на смену прежним. Как так вышло, что он пришел к этому и больше не слышал бури в душе? Правильно ли сделал, не просто доверившись, возможно, самому ненадежному человеку, какого только мог встретить, но и позволив ему сделать выбор? И когда Горячев успел так легко определить, чего хочет, раз теперь даже в объятиях неизвестности не слышал эха сомнений?
Богданов шевельнулся, вытащив из шкафа еще один плед и повесив его на плечо. Он обернулся к Антону, хотел было что-то сказать, открыл рот, но тут же закрыл — и уставился на бедра, прикрытые полотенцем.
— А, я не дал тебе одежду… Дать или будешь спать так? — Лев крепче обнял покрывало. — Я пойду на диван, чтобы не смущать тебя.
Горячев вздрогнул, очнулся. Смысл слов дошел до него не сразу. Но как дошел — вызвал беззлобную усмешку. Антон присел на край кровати.
— Дома сплю так, — пожал он плечами. — Но с тебя, Богданов, охеревать бесконечно можно, конечно…
— Почему? Потому что ты спишь голышом? — не понял Лев, вытягивая из кровати подушку. — Или потому что я очень изысканный?
— Ну и это тоже, конечно, — Горячев улыбнулся — впервые за долгое время искренне и легко. В голову начали лезть дурацкие шутки. — Но вообще-то я о том, что ты привез меня к себе домой, раздел — и собираешься сбежать. Нет, я понял, что у тебя все через задницу… Строго говоря, с тобой даже трахаться — только так…
Антон замолчал. Его тело было измотано бессонницами, недоеданием, физическим напряжением и нервными срывами. Однако теперь, отогревшись и проникнув в бастион Богданова, Горячев ощутил себя живым. Словно поставили в привычный режим рычажок, пропускающий на волю мечты и желания. Наполняться стало опустошенное сознание — еще чем-то неясным, Антону не удавалось определить в общем потоке. Но он больше не переживал и не спешил. Хотелось насладиться моментом, первым недолговечным покоем, не думая о будущем вообще ничего — не ожидая ни лучшего, ни худшего. Горячев заступил коленом на кровать и сразу же блаженно упал в нее, приятно ежась от ощущения дорогой ткани возле кожи. Потянулся до хруста позвоночника. А потом, вытащив из-под одеяла съехавшее полотенце, скомкал и кинул в сторону Богданова, сощурившись на него с вызовом.
— Антон, — Лев глубоко и тяжело вздохнул, когда оно, скатившись, упало к ногам, — ты меня без хуя заебал. То тебя не трогай, то трогай. Тронь я тебя сразу, клянусь, орал бы завтра, как потерпевший, что было нельзя и я тобой воспользовался. А ведь ты был немного пьян… Вот ни разу в жизни так не хотел быть положительным, как с тобой, но это что-то заоблачное… — Лев швырнул плед на пол вслед за полотенцем, отправил точным броском обратно на кровать подушку и ушел. Вернулся он, правда, всего через минуту, присел рядом с Горячевым. Матрас послушно промялся, а на спине Антона оказалась небольшая коробка, сочно похрустывающая упаковочной бумагой.
— Никак не пойму, есть у тебя чувство юмора или нет… — Горячев увильнул, смешливо отфыркиваясь, начал переворачиваться на бок, но его опередили. И возразить он тоже ничего не успел.
— И вообще, не критикуй меня. У тебя раньше все было через пизду, — Богданов положил руку на коробку и немного придавил. Так она не могла скатиться, и Горячев повернуться или подняться тоже не мог. Особенно на мягкой постели задача становилась трудновыполнимой. — А так как критики было слишком много за последнее время, свой подарок ты получишь только тогда, когда я удовлетворюсь похвалой, — голос Льва потеплел.
— Ну тогда для начала скажу, что все-таки есть, хотя моих шуток ты понимать не хочешь… — Горячев выдохнул, а после стал елозить на месте в попытке выбраться из-под руки. — Да отпусти ты меня, дай повернусь! Мне же тебя хвалить, а не подушку…
— Мне нравится вид, — рука с подарком съехала ниже, оказавшись на пояснице у самой кромки одеяла. — И у меня есть уши. А еще мне хочется представлять, что ты будешь прятать в подушку свою краснеющую морду.
Антон вздыбился от прикосновения прохладной упаковки внизу, но не от страха или неприязни. Ему было щекотно — и он действительно слегка смутился, но ярче всего вспыхнул в груди восторг. Уткнувшись лицом в подушку, в темноту, Горячев замер. Он помнил подобное волнение в себе. То самое, которое испытывал, надевая на глаза повязку и отдаваясь власти сильных — вот почему таких сильных — рук. На минуту в комнате повисла тишина, иногда прерываемая тихим шуршанием. Антон слушал мерный стук собственного сердца. Возможно, эта пауза затянулась слишком надолго и Богданов успел решить, что Горячев снова заупрямился. Но тот заговорил раньше, чем этот миг прекратился:
— Я тебя когда в самый первый раз увидел, подумал: что за начальник… Весь из себя такой питерский аристократ, мягкий, добрый. Елену передо мной приструнил, которую я считал зарвавшейся подсадной телочкой под твоей пяткой — ты только ей не говори… На тебя можно было с открытым ртом смотреть и мечтать стать таким же. Ну, знаешь, пацаны мелкие заглядываются на солдат или пожарных, на каких-то героев. У тебя даже внешность такая, ты всегда в светлом — словно сияешь. Интерьеры, конечно, выбираешь ты себе под стать… В смысле на их фоне ты наиболее выигрышно смотришься. Уж не знаю, рассчитывал ли ты на это, когда все строил… — Антон облизал губы и вдохнул глубже. — А когда я в первый раз тебя почувствовал, то подумал: что за женщина… Почему от нее так пахнет и почему — такие нежные руки. Я не понимал и едва ли был готов, потому что, увидев на пороге Елену, сначала ожидал, что это будет она. И хотя все так сложилось, что я думал на нее и позже, на каждой нашей встрече я терял связь с реальностью. Я не знал, кто ты. Мог только удивляться, почему ты так легко раскрепощаешь и притом подчиняешь себе. Я этого боялся сперва. И даже злился, когда уходил. Ведь эта женщина, которой я не видел, раздражала своей притягательностью. А потом еще был этот момент с Элей, и тогда все пошло совсем не так…