— Лев… — сорвался с губ шепот в короткий миг разрыва. Сильное имя удивительно легко и правильно слетело с языка, и Антон тут же потонул в новом витке поцелуя. К Богданову он прибился ближе, закинул бедро на талию и толкнулся навстречу, доводя соприкосновение тел до конечной, взрывоопасной точки. Лев сперва отпрянул как ошпаренный, но в следующий момент подхватил Антона под голый зад, смял, стиснул, утянул под себя волевым выбросом в попытке сохранить собственное равновесие. Качнулась со скрипом кровать, зашелестело постельное белье под теплым молодым телом; глухим ударом, спихнутое неверным движением ног, встретилось тяжелое жаккардовое покрывало с полом. Короткая заминка сменилась жадным нападением: Богданов помог Антону избавить себя от одежды и угрожающе навис сверху. Руки Льва лепили жаркие прикосновения к шее, плечам, ложились на бок, опускались многообещающе на бедро, натыкались на тазобедренную косточку… Под музыку судорожных вздохов за прикосновениями следовали и пьяные поцелуи, угрожая вскоре измазать лаской низ живота. Горячев еле держался — и еле останавливал этот напор. Не ради того, чтобы сбежать. Ему просто хотелось быть первым.
Антонова ладонь спешным, точным движением прыгнула с лопаток на поясницу, а вторая буквально перелетела с затылка Богданова вниз, сбив по пути его ищущие пальцы, под тихий стон нырнула в самый центр желания. Горячева как кипятком обдало, когда он, заплутав в огне между двух возбужденных тел, задел тяжелую, налившуюся мошонку, а следом и крупный член. Стиснув Льва дрожащей рукой, Антон сдвинулся по сексуальному изгибу к самой головке и в ту же секунду почувствовал, насколько тот истомлен. Вязкий сок капнул на живот.
— Какой ты влажный, блядь…
Горячев действовал по наитию, будто Богданов был его собственным продолжением — та же физиология, те же эмоции. Прозвучал звонкий шлепок по крепкому заду. Вымазанная в дурманяще-пряной — этот запах быстро перебил все остальные, словно отражая доминантный характер хозяина — естественной смазке ладонь агрессивно задвигалась по стволу. Лев вздыбился, и его рука потянулась и легла Горячеву на глаза. Только после этого с губ сорвался стон; Богданов дерганно качнулся навстречу. Антон зажмурился, запрокинул голову назад — он выставил руку тверже. Мышцы пружинисто напрягались от того, как Лев трахал его в кулак. Еще раз и еще, еще один толчок — легко было услышать треск самообладания в срывающимся дыхании. Горячева в плечо укусил поцелуй в наказание, и тут же его руки оказались зафиксированы за головой. Лев качнул бедрами, прижимаясь к жаждущему средоточию. Неверные пальцы погладили грудь, дрожащий живот Антона. Когда тот снова приоткрыл глаза, Богданов улыбался, а его масленые взгляды, казалось, оставляли следы на коже. Горячев улыбнулся в ответ и просящим вздохом выгнулся навстречу: выпутав ноги, крепко обвил ими Богданова за талию и бедро, притиснул к себе. До боли сладко было… Казалось, искры вот-вот полетят в стороны от того, насколько. Лев задвигался, толкаясь налитой плотью в Антона, измазывая его в своем соке. Он метил, а когда удовлетворился, когда трение стало совершенно беспрепятственным, когда влажным пятном между ними разлился жар, рука сжала два члена. Горячев засопел совсем надорванно, устремив взгляд вниз. Локти сами собой дергались — хотелось вырваться из захвата, смять скользкую от пота кожу, обнять, даже драться от переизбытка чувств и перенапряжения.
— Кончай! — зашептал Антон, закусывая губы — сперва свои, а когда дотянулся поцелуем до Богданова, то и его тоже. — Не терпи. Покажи мне… Давай… Давай, покажи…
Горячев вжался спиной в постель, а ногами крепче зацепился за нависшее над ним каменное тело. Бедра ловкой пляской замолотили навстречу — пресс и спина быстро заболели от нагрузки в неудобной позе, но и на это было плевать. Антон терся о Льва в его ладони. Антон душил крик от долгожданного душераздирающего соединения. Антон стонал, ревел, ныл и бился, бился, бился, пока возбуждение не лопнуло переполненным водой пузырем. Лев болезненно зашипел, коротко качнулся несколько раз вперед и, по-медвежьи засопев, задергавшись, до боли стискивая запястья Горячева в своей руке, сухо излился. Нервное окаменение помалу сходило, когда Богданов осел назад, отпустив Антона и зачесывая взмокшие волосы ладонью, уступало место здоровому возбуждению. Жажда и голод ни во взгляде Льва, ни в реакциях, ни в теле никуда не делись; словно тушили пожар бензином.
Антон любовался во все глаза, дыша так часто и тяжело, что ребра ходуном ходили. Какое-то время он лежал в той же позе: заведенные за голову запястья, раздвинутые бедра, поднятая над животом эрекция… По ней стекали и блестели рядом на коже теплые капли. Антон опустил взгляд туда. Снова поднял к лицу Богданова. Вниз — наверх. Несколько секунд он оставался растерянным, на миг вернулось осознание, что все это, происходящее между двумя мужчинами, противоестественно… И перемкнуло. Только совсем не так, как сам Горячев мог представить.
Прежде чем Лев успел опомниться и забеспокоиться, Антон перекинул ноги. Носком одной мягко уперся ему в грудь. Другой — наступил на колено. Богданов дернулся вперед, но еще немного — и это уже означало бы драку.
— Тшшш… — остановил Антон Льва и зацокал языком, похабно разулыбавшись. Богданов затих и приподнял одну бровь.
Все, что Горячев перед собой видел — как его пожирают глазами; все, о чем думал — что страшно ждал этого момента слишком долго. Он смирился с тем, что происходящее — полное сумасшествие, и позволял себе быть безумным. Богданов оказался на прицеле взгляда, когда Антон ладонями скользнул по собственному телу вниз. Одна из них нырнула до самого бедра — и спустилась в промежность. На первый взгляд могло показаться, что Горячев просто прикрывался, что это был жест запрета — но следующее движение выдало все. Он мягко надавливал пальцами на точку повыше ануса, как делал это когда-то в роли хозяйки Лев, и спрессованное внутри удовольствие разливалось шире. Антон выдохнул и застонал, поднимая бедра, — но его нога все еще упиралась аккурат в то самое место, где находился нижний край реберного сочленения, и давила тем сильнее, чем ближе Богданов пытался подобраться. Льву оставалось только исступленно смотреть и гладить ладонями сильную напряженную икру.
— Антон… — моляще выдохнул Богданов. Горячев усмехнулся и опустил вторую руку тоже. Раскрытая ладонь с давлением прошлась по низу живота до лобка, сбивая в уголке между большим пальцем и указательным подстывшую сперму. Голова была совсем тяжелой. Антон откинулся назад, зажмурился и застонал в нос, когда довел от основания члена и затем до самого кончика… Все удовольствие собралось в горсти: семя, предсемя — собственное и чужое. Горячев медленно поднес руку к губам. В ноздри бил тяжелый, мускусный телесный запах. Секунда — и Антон широко прошелся языком по ладони, снял все до капли. Солоновато-сладкий пикантный белковый привкус осел у горла. Богданов оглушительно сглотнул.
— Как ты хочешь, чтобы я сказал тебе «спасибо»? — Горячев едва узнавал собственный севший голос, но хотел верить, что звучит соблазнительно. Рука, которой он дразнил себя, потянулась дальше, нашла Льва. Пальцы еле-еле поглаживали горячую мошонку, прищипывая бархатную кожицу. Антон беззвучно смеялся — и все продолжал гонять по рту вкус желания. — М? Скажи мне, как надо… Я невоспитанный… Не знаю, как хорошо…
— Антон, — тверже повторил Лев. Он звучал грубо, до жути гортанно и одурманенно. Богданов резко отбил от себя Горячева, опрокинул на кровать, навис, замер, схватив за лицо и вдавив пальцы в щеки. Короткий поцелуй накрыл губы. Антон откровенно хохотал, даже не пытаясь вырваться. — Это же невозможно, где ты такой уродился, а… Где ты этого всего понабрался?
Лев усмехнулся, выдавая свое напряжение подрагивающим дыханием и смазанной координацией. Но его хватило, чтобы подтянуть Антона к себе и на грани грубости вышвырнуть из кровати, — а затем нагнать, когда тот отпружинил от стены, накрыть своим телом, вдавить в холодные панели грудью. Горячев забрыкался, попытался отпрянуть назад, врезался ягодицами в горячие влажные бедра… Ладони Богданова бесцеремонно легли на поясницу, проминая, заставляя выгнуться, и Лев по-звериному вгрызся в загривок. Ответом ему стал такой же нечеловеческий вой. Ощущение это было неописуемым. Казалось, что секс и борьба смешались в один коктейль, схлестнулись между собой гормоны — и оттого внутри все взрывалось неконтролируемым желанием.