— С ума меня сводишь, засранец, — словно искренне раздраженно зарычал Богданов и отстранился от Антона лишь на один миг. Хлопнула дверца тумбочки. Горячев вздрогнул от неожиданности, когда сверху на поясницу полилось масло. Лев удовлетворился тогда, когда оно тяжелыми каплями начало срываться вниз. Ладонью Богданов собрал излишки, направляя в залом между ягодиц, промежность и чуть выше, оставляя блестящие следы на животе. Бутылек с жалким всплеском упал на кровать, и Антон ощутил, как пальцы гладят анус сначала вскользь, затем с нажимом, точечно.
«Он хочет меня трахнуть», — проговорил Горячев про себя, и эта мысль ошпарила кипятком. Но что кипяток тому, кто сам раскален докрасна? Брызнешь — только зашипит, запузырится сильнее, обварит горячим паром.
— Соскучился? — с издевкой зашептал Лев, тыкаясь носом в ухо, после того как покрыл весь загривок поцелуями. Его тело жалось теснее, упирался крепкий стояк в бедро. Одной рукой Богданов держал Горячева под живот, контролируя позу, другой уходил под яйца, заставляя раздвинуть ноги. Антон сипел и смеялся, извивался и цеплялся ладонями за кажущуюся ледяной стену, натирал до боли кожу. Еще несколько секунд ему осталось на осознание, а потом Антон ощутил, как Лев проник внутрь. Вход чуть саднило, когда Богданов погрузился буквально на ноготь, затем глубже. Отстранился, собрал масло вокруг — и легко вкрутил пальцы до костяшек. — Хочу слышать как. Всю дурь из тебя выбью, Горячев, и ты в этом виноват…
— Лев…
Антон узнавал эти ощущения — тугие, распирающие движения внутри, в считанные секунды концентрирующиеся возле простаты, — но именно сегодня особенно остро осознал, сколь сильно они меняют вектор желания. Как ни напрягал Горячев ноги, чтобы устоять, но колени все равно разбивала слабость. Так жарко было, что казалось, кожа горит и слезает с мышц. Голова кружилась.
— Богданов!..
Антон ревел так, будто мучился от боли. Не мучился. Тенью прошлого, закованного в предрассудки и социальные страхи, он мог бы себя стыдиться — но выдрессированный слепыми тактильными сеансами организм реагировал как псина на лампочку. Горячев не сопротивлялся и не сжимался — обмяк, раскрылся, буквально осел на буравящие зад пальцы, а через каких-то полминуты его начало колотить. Отложенная разрядка набухла твердым упругим комом. И чувство было такое, словно сейчас что-то взорвется, вывалит наружу все внутренности. Антон знал, что не выдержит.
— Лев… Лев… Лев… Стой!.. Лев… Лев!.. Стена, блядь…
Оттолкнувшись, он каким-то чудом переместил в себе центр тяжести и спиной вбился в грудь Богданова. Антон уперся в стену предплечьем, а второй рукой нырнул себе в промежность, обхватил пульсирующую плоть и резко направил вниз, чтобы не запачкать дорогие панели. Крутило, ломало тело — хотелось соскочить, но Лев держал крепко, и длинные нежные пальцы так сильно надавливали внутри на средоточие оргазма, что темнело в глазах. По щекам Горячева снова текли слезы. Горло раздирала смесь стонов, смеха и рыданий. Сердце колотилось так, будто репетировало кофеиновый передоз. Член сводило у основания, отдавало стреляющей болью в головку — а по ноге от бедра и почти до щиколотки растянулся потек спермы. Лев остановился и вышел, рука поползла на живот.
— Пусти… Пусти… Дай отдохну… — молил Горячев сорванным голосом и хохотал, и всхлипывал, и тонул, падал все куда-то назад, затылком на плечо.
— Уже «дай отдохну»? — смеялся Богданов, стискивая Антона в объятиях. Он не давал осесть, но не давал и отстраниться, только коротко целовал в висок и щеку, успокаивая. — Молодая гвардия, ну что это вы, не сдавайте позиций. Слишком качественно вы дразнитесь, — Лев отстранился, положил ладонь на лопатки и провел ею по линии позвоночника вниз; хмыкнул удовлетворенно — и внезапно дернул Горячева на себя, вынудив сползти по стене ниже, еще откровеннее раскрыться в изгибе. Толкнувшись носком под Антонову пятку, Лев расставил ему ноги, зафиксировал своим шагом. Послышался знакомый щелчок крышки от бутылки с маслом, но на этот раз на Горячева вылилось совсем чуть-чуть. Все остальное досталось Богданову. — За стену не переживай, такое украшение ей только впору. Ты в нее, кстати, упрись…
И все. Поехало. Нежно ткнувшись поцелуем Горячеву между лопаток, а членом — в бедро, Лев приладился к разогретому входу. Антон уперся в стену лбом и руками, тихо заныл. Подготовка и еще не схлынувшая послеоргазменная слабость сделали его податливым, но Богданов оказался крупнее того фаллоимитатора, который им доводилось испытать когда-то. Под крестцом болезненно тянуло, и сперва — Антон чувствовал — пройти сквозь сжатые мышцы не выходило. Но постепенно тело привыкло, и Горячев, глубоко вздохнув, осел назад. Сначала Лев вошел не на полную длину, однако и этого ему хватило, чтобы обронить искренний восхищенный стон и сделать первый аккуратный толчок. Горячев сглотнул и уткнулся носом себе в локоть — давление достигло чувствительной внутренней стенки, из просто будоражащего стало сладким, желанным. Богданов раскачивался бережно, но быстро; придерживал руками бока и давил, давил, давил да оттягивал назад. Это повторялось ровно до того момента, пока лихорадочно горячие бедра Льва не вжались в Горячевские, а в уши не влился густой стон. За ним последовали мелкие жаркие фикции. Антону казалось, что он уже умирает. Он вытянул руки и подался навстречу любовнику, навстречу страстному проникновению. Горячев часто и шумно дышал, хныкал, переступал отнимающимися ногами, пытаясь найти устойчивое положение — и сгорал.
— Лев… — задохнулся он, в который раз пережив ноющую опустошенность и последующую заполненность. Антон жмурил отказывающиеся нормально видеть глаза и давно уже потерял сцепление с пространством, погрузившись в подобие транса. Был только секс: гудящая истома, ритмичными вибрациями заполняющая все полости и сосуды, и движущийся в одном и том же темпе поршень Богдановского органа. Но Горячеву становилось мало просто стоять и принимать чужую страсть. Кипящая кровь требовала выхода. — Лев…
— М? — Лев приостановился, прижавшись к Антону. — Больно?
Тот лишь усмехнулся. Спровоцированная пауза открыла возможность для маневра. Горячев повернул голову и, отняв от стены одну руку, нашел ладонью затылок Богданова, привлек его к себе насколько возможно близко. Дотянулся до раскрытого влажным дыханием рта.
Антон целовал медленно, чувственно. До этого им обоим было совсем не до тягучих поцелуев, но теперь они ложились на горящие губы, что сироп на пышущую жаром выпечку. Горячев постанывал, дразнясь языком, лизался мокро — но все эти нежности были отвлекающим маневром. Антон исследовал свое тело. Он, плотно вжавшись ягодицами Льву в пах, осторожно возвращал контроль над раздраженными внутренними мышцами. Чуть сжимался — чуть расслаблялся. Снова чуть сжимался — и тужился, но вместо того чтобы выталкивать из себя напряженный ствол, наседал сильнее. Стоило Богданову обратить на это внимание и счесть за сигнал, Горячев с полустоном увиливал и жался нежнее, нежнее, ближе спиной к груди. Вот и равновесие вернулось, и сила — к ногам. Вот Антон встал прямо. И вот вторая рука, заведенная назад, медленно поползла по сильному мужскому бедру, пока пальцы наконец не вмялись в кожу, в аппетитный (ничуть не хуже девичьего — и, возможно, даже покрепче да поухватистее) зад. В тот же самый момент Горячев сжался внутри настолько туго, насколько смог — и чуть не заскулил от усилившегося болезненно распирающего ощущения. Только этот блядский звук скоро выправился на брутальный рык. Антон приподнял брови и посмотрел на Льва измученно, но с хитрым прищуром, а потом, облизав губы, спросил: