— Нравится?
Лев медленно кивнул, медленно моргнул, и Антон лишь через полминуты понял, что причина такой неповоротливости была совсем не в том, что Богданову не нравилось. Он схватился за Горячева крепче, уткнулся лицом в его спину, сгорбившись и застонав. Тело разбили судорожные толчки; один, второй, третий, — Богданов излился. Антон чувствовал, как в ребрах отдается чужой сердечный ритм, как тяжело дышит распрощавшееся со скопившемся напряжением тело. Но когда Лев смог оторваться, когда вышел из Антона, виновато нахмурившись, его плоть все не теряла напряженного заряда. Словно оргазмы были поверхностными, выгребали только начальные слои застоявшегося желания и не достигали сути, не пробивали насквозь.
— Горячев, блядь, — Богданов развернул Антона, прижимая его теперь спиной к стене, и зашептал в губы, — как ты можешь не нравится… Но вот зачем ты нарываешься, я не понимаю.
Вместо ответа Горячев снова припал к губам Льва, обхватил лицо ладонями. Он все разомлевше смеялся, но в очередной раз идиллия была нарушена тогда, когда со щек руки плавно перетекли на грудь, на живот и уже совсем целенаправленно — за спину… В воздухе звонко откликнулись два смачных синхронных шлепка, и Антон победоносно, мерзко, по-хулигански захохотал. Богданов поморщился и закатил глаза.
— Потому что, — прохрипел Горячев, — у меня праздник, Лев… Хочу, чтобы ты имел меня по-праздничному…
— Ах, то есть, все это время для тебя было не празднично? — взгляд Богданова сверкнул азартным огоньком. — Ну ты засранец, Горячев. Все, теперь я не поверю твоему скулежу, ясно?
Лев, все еще немного ворча, поднял руки Антона, положил их себе на плечи, скомандовал хвататься и демонстрировать физическую форму. Тот заволновался, встал на изготовку, но прежде чем успел что-то спросить, Богданов не без труда подхватил его под ягодицы, затем под бедра и колени, успешно приподнял, — и Горячев инстинктивно, боясь соскользнуть, обвил ногами талию, а пальцы вонзил в кожу на спине. «Ну держись теперь», — обжег Лев губы шепотом и через мгновение забился во всю длину. Он сразу сорвался на резкие глубокие толчки, взбивая внутри собственное семя, вздыбились мышцы под Горячевскими руками, ходуном ходили от напряжения желваки. Антон смотрел на искаженное яростью и страстью лицо из-под полуопущенных век, покуда вообще мог смотреть. Ему казалось, что его пробивает до позвоночника; собственная эрекция с каждым толчком терлась о Богдановский живот; вместо стонов выходило утробное нечленораздельное мычание. И остановиться в такой позе было невозможно. Невозможно — перестроиться.
В этом соединении было все. Спина горела от трения и ударов о стену — будто с нее снимали кожу. Горячев не мог думать, но знал: это лишь для того, чтобы ближе и острее потом ощущать самые нежные руки. Сильная плоть пронзала его — так, что отзывалось легкой болью внизу живота. И вновь не мыслью, но эмоцией горело в мозгу: это значило, насколько глубоко они хотели соединиться. Антон улыбался и кричал, матерился, снова не мог сдерживать слез — все это были грани неподдельного счастья, настигшего их обоих пулевым выстрелом несмотря ни на какие беды. В тот самый момент, когда этого счастья стало слишком много, когда оно развернуло грудную клетку и разлилось по всему телу, когда смешалось в смертельный горючий коктейль с мучительным удовольствием, Горячев, сам не зная как, выгнулся, ударился затылком о стену и заорал. Он выл, сколько было голоса, судорожно вздрагивая в объятиях оглушающего оргазма. Как держался на весу — не знал. Как держал его Лев — не знал. Но даже когда семя излилось, вымазав их обоих, еще долгое время внутри жаркие волны гуляли по хитросплетению мышц, нервов и связок, и последнее, что Антон еще смог воспринять — как Лев вышел из обмякшего тела, опрокинул Горячева на себя, а затем, балансируя не хуже настоящего канатоходца с драгоценным грузом, из последних сил перенес на кровать. Они буквально обрушились в царство одеял и взбитых подушек остывшего ложа. Потом слабость схватила руки и ноги Антона своими холодными когтями, требуя плату за взятые в долг силы. Сопротивляясь ей, он успел уже почти вслепую найти Богданова — по близкому, утешающему запаху, по шумному дыханию. И отдался темному, пустому сну, в котором эхом осуществившейся фантазии отзывались прикосновения теплых мягких ладоней.
Откуда-то доносился уличный шум. Зрачки болезненно задвигались под тяжелыми сомкнутыми веками, но сквозь них не пробивался свет. Антон проснулся от резкого испуга: это звон в ушах, а он один в темноте, дурной с похмелья. Позади — бред, сон. Но вот марево перед глазами рассеялось. За окном, занавешенным темной шторой, звенело утро. Горячев находился в той же самой комнате, которую смутно запомнил сквозь вереницу случайных кадров в памяти — и густо расцветающих отголосков в мышцах. Где-то под лопаткой вызревал синяк. Ладони саднило. Голова болела, а внизу…
Вчера, в буре испепеляющей страсти Антон делал что-то немыслимое — и не знал, как к себе относиться, чего ждать впереди. Все, что случилось, вспоминалось единым моментом прозрения среди пыли и пепла сдержанной, сухой, полуфабрикатной действительности, где на каждом лице — ярлык, где у всего есть свое клеймо. А здесь их не было. Антон опасливо перебирал собственные чувства, как украденные у кого-то драгоценные камешки, рассматривал их, искал им названия. Сейчас он остался в уединении и мог позволить себе еще одну сказку. Но вместе с тем под сердцем ныла тревога, что потом, когда снова откроются все двери и мир заявит на Горячева свои права, кто-то точно так же отберет у него эти сокровища. Потому что не положено. Потому что его выдумали совсем другим героем, а не тем, кем он был еще несколько часов назад.
Рядом, укутавшись в одеяло, спал Богданов. Растрепанные светлые волосы, белая кожа — яркий силуэт на темно-сером фоне постели. Он казался мраморным. Дорогим украшением собственного дома. И сзади на голых плечах — россыпь щербинок, капель, въевшихся так глубоко, что смыть их не удастся никогда. Вот она, правда. Беспокойное сердце остановилось, передохнуло, забилось мерно и тихо. Будто одно оно могло потревожить сон. Антон медленно придвинулся ко Льву и уткнулся носом в теплый сгиб между плечом и шеей. Этот драгоценный камень он хотел бы спрятать так, чтобы больше никто не смог его забрать.
Вдруг Богданов шумно выдохнул, выныривая из крепких объятий сновидений, запоздало вздрогнул на прикосновение, зашевелился, лениво повел носом из стороны в сторону, чтобы растормошить тело.
— Антон, тебе плохо? Болит что-то? — пробормотал Лев, силясь подняться, но смог только, не открывая глаз, нащупать Горячева рукой и погладить по щеке. Тот разулыбался, откликнулся на прикосновение, прижавшись смелее, и пропустил ладонь вдоль ребер до живота.
— Немного болит… — Антон усмехнулся и снова спрятал лицо на широких плечах, прижимаясь губами к мелким шрамам. — Но это хорошо. Мне нравится, когда так… Значит, есть, что вспомнить… Я просто подумал… Я тебе не сказал…
— Угу… — сонно, но очень важно кивнул Лев, пробормотал что-то про мазь и утро, сообщил, что слишком рано, даже затих, словно уснул еще раз, но после спросил: — И что это?
Антон глубоко вздохнул. Слова, которые он раньше боялся проговаривать даже в своей голове, норовили сорваться с языка. Все вокруг давно догадались. Возможно, и Богданов тоже. Одному Горячеву до сих пор казалось, что это может звучать глупо, наивно, неправильно… Но даже он больше не мог бежать. И решил: если быть правде, значит, быть.
— Я тебя люблю.
Лев тихо лежал и сопел. Теперь точно уснул, не иначе, но сказанное, вернее просто звук Антонова голоса, вырвало его из неги, встряхнуло. Богданов потер глаза:
— Что?
— Я тебя люблю, — повторил Антон. — Поэтому… Теперь все так. Потому что я тебя люблю… А теперь можешь спать.
Он разулыбался, потершись лбом о плечо в россыпи темных пятнышек, и уронил голову на подушку Богданова, тесня его немного. Горячев закрыл глаза, ослабил объятия, будто те три слова, повторенные трижды, лишили его всех сил. За плотно занавешенным окном проревела чья-то проехавшая мимо машина.