Комментарий к XXI
Задержали, братцы! Сложная глава, но старались над редактурой в поте лица.
Надеемся, ваше ожидание и наши труды того стоили. <3
========== XXII ==========
15.04. Суббота. Рассвет
Сознание протыкало туман сновидений образами из прошлого: угрюмая женщина, что повернулась спиной в последний раз; высокий мужчина, появившийся на пороге в дождливый серый день с неприятной сухой ухмылкой; затонувшая во мраке комната, в которой точно кто-то есть — и он скрипит креслом, звучно улыбается прямо за спиной; липкий страх в сумерках перед регистрацией собственного дела и тяжелое ощущение несостоятельности, когда банкомат с отвращением выплевывал крупные рыжие и зеленые купюры. Среди этой жидкой магмы сомнительных ощущений, что разогревали тело и плавили разум, всплывали маленькие ледышки слов: «Я люблю тебя». Богданов поморщился, чувствуя, как на него набегает волной реальность, вступая в неравную схватку со сном. «Я люблю тебя», — повторял улыбающийся Антон, лежа рядом на плече. Лев и сам готов был признаться, но его останавливали налитые свинцом тело и мысли, в которых зудели тысячей разъяренных пчел слова сестры: «Только попробуй, ты разрушишь нашу жизнь еще раз».
— Почему?
Богданов распахнул глаза и резко сел на кровати. Сначала пришло осознание, а за ним последовали ощущения: тяжелая голова, сухость во рту, неясный страх, словно он пропустил нечто важное в полотне событий, а еще…
— Ох, спина, — Лев попытался завести руку, чтобы приложить ладонь к пояснице, но родное тело только заскрипело; а казался этот звук или нет — вопрос хороший. Богданов шептал: — Чтобы я еще раз начал так выделываться, не двадцать же лет, блин…
Рядом лежал Антон. Лев словно случайно наткнулся на него взглядом, нечаянно нашел в простынях непревзойденное сокровище собственной жизни, и рука тут же потянулась к взъерошенным волосам, чтобы довести их вид до идеального беспорядка. Медленно в работу мозга включались воспоминания прошлой ночи, признание… А было ли оно взаправду? Было — это Лев знал точно. Но что теперь делать с неожиданным открытием — представлял с трудом.
Богданов еще двадцать минут просто просидел на полу, положив руки и голову на кровать и поглаживая пальцами красивый срез Горячевской скулы. Ему не верилось. Не верилось, что секс бывает столь чувственным, что чужой взгляд не рушит жизнь, что его могут любить просто и, возможно, безвозмездно. Проклятое «возможно» просочилось и сюда, в веру, в чистую и светлую, молодую влюбленность. Богданов слишком давно имел дело с деньгами, людьми и осознанием, что он часто являлся для них только хорошим призом, дорогим украшением жизни, престижной лошадью, которая приносит победу, и ставки не выгорают дыркой в кармане семейного бюджета. «А для тебя как?» — вздыхал Лев, огладив четкий контур Антоновых губ подушечкой пальца. Ответа он не дождался ни от себя, ни от Горячева.
«Я люблю тебя», — теперь это было некачественно вбитым гвоздем на фанере, за которую цепляется всякая ткань да и само тело Льва, обретая раны и уродливые петли. Каждое его действие, план заканчивались этим судорожным «люблю», видом зареванных глаз и неозвученным обещанием. Богданов критически не умел быть чьим-то. Он привык к одиночеству и лжи, ибо именно в этом заключалась суть его существования. А здесь… Льву предстояло решить для себя один очень важный вопрос, а проще — расставить приоритеты. Каждый из выборов тянулся долгой дорожкой из лишений и травм, что Льву придется понести, заплатив за неочевидное будущее, гарантий в котором нет никаких. И если бы раньше он выбрал дорогу наименьшего сопротивления и лишений — как следствие, самую выгодную, — и точно вышел в остатке победителем, то теперь в голову вбили гвоздь сомнений, дали напиться живой водой и завели чертово сердце.
Богданов был предоставлен собственным мыслям еще очень долгое время: Антон спал без задних ног и даже не реагировал на тихий шорох от перемещений. Теперь, при свете дня, который нагло пробирался даже сквозь плотные шторы, квартира Богданова приобрела должную роскошь: каждая полочка хранила в себе историю, каждый угол — важный акцент, каждый шкаф был владельцем скелета. Теперь все они не прятались в тенях. Жилище отражало душу хозяина. Но Лев смотрел на свой дом по-новому, критично вышагивая в сонной тишине. Спальня была самым спокойным местом. Прикроватные тумбочки хранили при себе только предметы первой необходимости, в шкафу — лишь принадлежности для качественного отдыха. И ничего больше, что отяжеляло бы голову, не давало уснуть, навевая сложные мысли. Центром Богдановской памяти приходилась гостиная. Все здесь было как у людей — вот тебе воздушные сквозные полки, вот красивая ваза из отпуска, вот песок со всех посещенных морей в колбочках, вот книги, а вот фотографии в рамках и без. Богданов грустно усмехнулся, осознавая, что каждую из них ставила Елена.
Первый снимок — Лев был один, ему исполнилось четырнадцать и выгоревшие на солнце светлые волосы походили на солому, в руках он стискивал черную кепку и смотрел виновато, не улыбался. В то время пришел отчим, тогда и появились их первые совместные фотографии. Богданов усмехнулся, вспоминая, что общие с Еленой и более ранние у них тоже есть, но все они в распечатанном виде лежали в альбоме на одной из полок. Глаза нашарили новую картинку памяти — Льву девятнадцать. Взгляд приобрел наглость, посветлели юношеские веснушки, объемная кожаная куртка спрятала дохлое, еще мальчишеское, тельце. Он не улыбался. Рядом стояла Елена, которая только перешла в девятый класс, у которой разбилась первая любовь и в глазах от этого застыли слезы, которую донимали прыщи, волосы изломало гофре. Джинсовая куртка брата сидела не по размеру, но что с ней еще было делать, когда взбалмошная девчонка нашила на карман сердечко? Лев глубоко вздохнул и наяву ощутил запах молодой зелени в апреле. Он помнил этот день. День, когда какой-то очередной праздник окончился скандалом.
Следующая фотография — Льву двадцать три. В руках он держал красный диплом Высшей школы экономики, рядом неизменно стояла сестра на таких каблуках, что они казались одного роста. Еще здесь присутствовал мужчина, блондин с идеально зачесанными назад волосами в дорогом костюме. Отчим. Ему было сорок с копейками на момент снимка, и этот расчетливый прищур Лев узнал бы даже в темноте.
Последняя фотография. Воспоминания нахлынули ледяной волной, когда Богданов взял в руки глянцевую картинку, загнутую ровно пополам. На лицевой стороне стоял Лев. Улыбчивый и довольный, в зубах он держал конфету, и ее хвостик призывно торчал вверх. Богданов развернул — и его ошпарил зеленый взгляд, ухмылка, яростная попытка отстраниться да черные кудри. «Я не люблю фотографироваться!» — резко прозвучало в голове голосом бывшей любви. Сердце сковал болезненный спазм.
— На самом деле ты выглядишь как типичный мудак, — констатировал Лев, рассматривая снимок под разными углами, словно это решало его содержание. — Как я раньше не замечал блядской жилки, а? Горячев по сравнению с тобой принц из сказки… Даже конь есть. И принципы.
Все оборвалось. Лев знал, что больше его фотографий нет нигде. Есть только студийные — Елены. Уже в перчатках. И одна из больничной палаты, где она вымученно улыбалась, когда медсестра проводила перевязку. Богданов отстранился от полок, бросил прочь проклятый клочок бумаги, резко зашагал в ванную, чтобы привести себя в порядок и сбить настойчивое наваждение. Лев обнаружил, что еды дома не оказалось. Пришлось заказывать доставку полезного питания — и это было прекрасным поводом притвориться, что Богданов занят и самокопание не трогает сердце. Антон все не просыпался, а Льва утягивали в трясину собственные черти. Он переставлял в голове воспоминания и пытался понять, в чем причина мести, что, как оказалось, назревала уже давно. Что он сделал? Ушел, когда его жизнь разрушили и чувства растоптали? Не оправдал надежд? Каких надежд, если все, что с ним делали, это крутили, как пешкой в игре? Лев отмахнулся от роя вопросов и ушел в кабинет, где большой дубовый стол по-царски занимал добрую половину площади комнаты. Черное кожаное кресло, бумаги, телефон. Богданов сел.