— Ужас, учишь меня врать, — ухмыльнулся Горячев. — Но спасибо… А то бы я тут уже сдавался под пытками и бил посуду от досады. И сам ведь не догадался бы. Прости… Для меня вся следующая неделя — еще что-то такое бесконечно далекое и неясное. Никак не привыкну к тому, что не ебнулся и все взаправду.
— Ну я ж виноват в том, что они на тебя наехали, — Богданов пожал плечами, стряхивая с себя гнетущие эмоции. Разулыбался, удовлетворенный возвращением полного внимания Антона. — Зато теперь и они пойдут, и ты точно не откажешься, и все вы у меня на крючке. Неплохо! А врать ты не умеешь. Кошмар, Горячев, скоро взрослым станешь, а все как первоклассник. Как ты в пиаре работаешь, не умея врать?
— Хорошо, — Антон вдруг стал очень серьезным. Будто разговоры о профессии требовали от него только такого подхода и не могли быть непринужденными. — Я и не вру почти. Просто умалчиваю кое-что плохое, а все хорошее беру — и преподношу так… Ну, вот, как блюдо. У тебя есть вкусное мясо от поставщика, а я его готовлю так, что у твоего ресторана появляются мишленовские звездочки. Даже несмотря на то, что кусок стейка и салатный лист иногда прикрывают царапину от ножа на тарелке. Пиар — это же информация… Это связь с потребителем. А если я буду ему пиздеть, то он поймет это, как только клюнет и сам попробует. И тогда задница. Тогда и ты станешь сукой, которая делает плохой товар и хуевую рекламу. И я, который это запихивает в каждый рот.
Горячев заложил за щеку кусочек мяса. Он не сердился, но на Льва смотрел испытующе, даже строго — и с абсолютным чувством собственной правоты. Конечно, это был не только разговор про работу. Богданов вздохнул и опустил глаза, в одно мгновение потеряв ощущение теплого миража, который был столь важен ему сейчас, за который он мог и собирался заплатить высокую цену, и хранила который его верная подруга — ложь. Он ткнул в сочный стейк вилку, а чувствовал, словно в собственный бок входят ножи.
— Но, — Антон продолжил говорить, а Богданов ощутил, как носок Горячевского кроссовка, легонько пнув под столом ботинок, зацепился за щиколотку крючком и потянул ногу ближе к себе, — это касается пиара. И меня. Я понимаю, что бывают ситуации, когда приходится соврать. Ну вот как сейчас… Это было безопаснее. Даже довольно близко к правде. И понимаю, что если бы не это, то передо мной, возможно, физически не мог бы сидеть Лев Богданов… Главное, чтобы между людьми все было чисто. И в мыслях. Да?
— Недосказанность — та же ложь, — пожал плечами Лев. — И рано или поздно откроется под листом салата царапина от ножа. Мы просто из очень разных миров, Антон. Задавая этот вопрос, я шутил, — пояснил он и вымученно улыбнулся. Догнали воспоминания и ощущение неправильного решения прибило сверху, как булыжник сорвавшегося скалолаза. Богданов знал, что сейчас должен был бы готовить собственные дела и поставить их на рельсы. Знал, что удар по нему грядет и прилетит, сломав пару зубов. Одного не знал — причины, по которой на лбу горит точка прицела, а потому не мог предугадать силу и направление. Лев понимал и то, что между ними с Горячевым до конца прозрачно не будет, возможно, никогда; для этого было необходимо слишком качественно вытряхнуть собственную душу, выворотить наружу всю скопившуюся плесень и разложить по полочкам… Останется ли что-то после, кроме лжи и выгоды? Поднять взгляд и увидеть, что Лев украл у мира, в глазах молодого да красивого Антона напротив казалось убийственным. И Богданов, виртуозно, как умел, смыв с себя одним движением лишнюю эмоцию, озарился ухмылкой, уставился в тарелку и изобразил искренний аппетит. — Медленно ешь. А у нас еще прогулка и магазины. Укатаю тебя сегодня.
— Ты меня укатаешь? Да я сожрал уже больше твоего, — Антон азартно стукнул кулаком по столу и наклонился ближе ко Льву, сжав поудобнее приборы. — Так что и сил у меня больше. Сегодня моя очередь тебя катать, Богданов… Может, поспорить еще хочешь?
— Ой, да уж куда там твоя, Антон, — засмеялся Лев. — Нет-нет, это мы еще посмотрим. Ну и на что с тобой спорить? Я не буду с тобой есть наперегонки, издеваешься?
— А ты подумай, подумай. Подумай, на что со мной спорить. Что-то ты хочешь ведь получить?
Время за обедом пролетело почти незаметно. Горячев сильными руками затаскивал Богданова назад, в пучину безмятежности. Радовался подарку, болтал без умолку всякую чушь. Какими-то судьбами он пришел к вопросу о том, откуда Лев приехал в Питер, — и услышав, что из Москвы, многозначительно произнес: «Это многое объясняет». Параллельно Антон успевал увлеченно испытывать свой подарок: показывал какие-то игры, сфотографировал интерьер ресторана, а когда Богданов заказал очередной кофе — приладился объективом к его рукам, обнимающим чашку и размешивающим в ней сливки. Лев напряженно выдохнул, привыкая к незнакомой открытости, но позволил.
— Только никуда не выкладывай, — попросил Богданов.
— Я и не собирался, — Горячев улыбнулся. — Это только для меня. Просто ты секс…
Через пару минут брякнуло уведомление о новом сообщении в их чате, и Лев получил собственное фото. Ни лица, ни даже намека на очертания торса — только черная матовая столешница в приглушенных серых тенях, белая чашка и фактурные руки крупным планом.
— А я фетишист, — добавил Антон.
Впрочем, Горячев оказался не только фетишистом, но и хитрецом. Когда возле их столика уже стоял официант с терминалом в ожидании расчета, он, не дождавшись, пока Лев вытащит из кошелька банковскую карту, один раз приложил проклятый смартфон к дисплею, а на столе перед глазами Богданова материализовался чек. Антон победоносно скалился, поглаживая большим пальцем восьмерку, выгравированную на стеклянном корпусе.
— Я ведь сказал, что угощаю.
Лев передразнил Антонову улыбку и сложил кошелек обратно во внутренний карман косухи.
— Ладно, на тебя же больше останется. Значит, у тебя будет больше одежды, раз такой характерный, что я могу тебе еще сказать.
— Ты же все равно не сможешь купить мне то, что я не выберу, — юлил Горячев. — А предлагать будешь сам…
— Тогда выберу я.
И Богданов выбирал. Первым делом все, на что падал глаз — небольшие, но высшей ценовой категории бутики с одеждой на первых этажах домов. Компактные да уютные витрины со стойками, конфетами гостям в небольших стеклянных вазочках, альтернативными манекенами всех видов и размеров в выигрышной одежде и голодными консультантами, чьи волчьи оскалы обращались в овечье блеяние при виде острых краев банковской карты. Богданов с ними общаться любил и на извечный вопрос «Вам чем-нибудь помочь?» отвечал с готовностью пионера, всаживая в разомлевший от выходного духа мозг тысячу вопросов. Интересовало его все и сразу: от качества ткани до страны экспортера, а если несчастный имел смелость ошибиться, Лев недовольно цокал языком и указывал на этикетку.
Первым делом Богданов, а точнее девушка под его чутким руководством, выбрали Антону классические брюки, черный джемпер с пояснением от Льва «на пробу». Потом им посоветовали какие-то джинсы в стиле кэжуал, рубашку, непонятную Льву футболку с v-образным вырезом и диким принтом, спортивный костюм, желтый бомбер, даже фирменные носки, а консультант пообещала, что на таком хорошем размере все сидеть будет прекрасно. Лев ее тут же и отослал обратно. К стойке. Чтобы неудобно было оценивать размеры.
Горячеву деваться было некуда. Он заходил внутрь и выглядывал из кабинки, дефилировал по залу, критично оценивал собственное отражение в зеркале и в глазах Богданова. Упрямясь и разглядывая бирки, он молчал, ни разу не произнеся «хочу» или даже «хорошо», пожимал плечами на вопросы «нравится?» и до неприличного демонстративно игнорировал комплименты консультанта. Однако все его «да» и «нет» стали очевидны после третьей примерки. Если Антону не нравилось, он раздраженно поправлял на себе одежду, хмурился, спешил поскорее сменить образ. Если нравилось, но ему было непривычно — подолгу стоял перед зеркалом, поворачиваясь то одним боком, то другим; раздумывал, очевидно, комбинируя новые вещи с чем-то в воображении. Ну а если Горячев оставался в полном восторге — то он выходил уверенно, чуть не с перформансом, когда как необходимость даже временного расставания с вещью наполняла его взгляд такой тоской, что жаль становилось раздевать. Богданову оставалось лишь тихонько откладывать то, на чем он замечал положительную реакцию. Простое уравнение, но таким темпом из всей переменной кучи тряпья осталась ровно половина того, на что пал придирчивый вкус принца. «Модник», — смеялся про себя Лев.