Дом Льва, окрашенный закатным солнцем, выглядел внутри все таким же сонным, как и в первый день их встречи с Горячевым. Консьерж просто не стал спрашивать, зачем им ключ от чердака, но посоветовал ничем запрещенным не баловаться: «Балки деревянные, загорятся». Лев удрученно осознал уже перед входом в собственную квартиру, в которой они оставили покупки, что его приняли за наркомана. Или даже не узнали толком.
Глухой мрачный чердак напевал ветру мелодичные песни, а сам слушал голубиные рассказы. Люк с лестницей на крышу освещался, как окно в дивный новый мир; Богданову хотелось бы верить, что так оно и было. Четыре деревянные ступеньки — и под ногами заскрипели неприветливо да устало листы жести. Лев восхищенно окинул взглядом пейзаж города, подсвеченный бурыми красками, и к своему стыду признал, что ни разу на крышу не выбирался. Голова закружилась от обилия пространства и чувства свободы. Антон придерживал его за руки, когда они поднимались по пологому скату к коньку, чтобы занять самую высокую точку обзора. Спины от ветра им прикрывала старая широкая труба, и она же прятала будто бы от лишних глаз. Даже если глаза эти принадлежат всего лишь наглым голубям или кошке.
Они сидели плечом к плечу, поперву просто отдыхая от суеты. Сюда, наверх, звуки снизу долетали тихим звенящим эхом — заглушенные рекой, влажной взвесью в воздухе. Где-то там начинала кипеть вечерняя выходная жизнь: театры, кино, кафе, пустынные парки… Сама набережная напоминала сцену, как если бы можно было смотреть на нее с балкона, с самых далеких мест. А казалось бы — всего-то пять этажей.
— А как тебя зовут по-настоящему? — нарушил тишину Антон. Он устроился, обняв колени руками и лег на них щекой, глядя уже не на закат, но на Льва. Темные, взбитые ветром волосы пропускали сквозь себя огненный свет и оживали золотистыми бликами. — В смысле, — поправился он, улыбаясь, — раньше. По-настоящему ты для меня Лев Богданов.
— Лев Валентинович Багратионов, — ответил Богданов, наблюдая за людьми-муравьями. Прошлое имя ложилось неприятным отзвуком в груди. — Мы не меняли самого имени, только фамилию и отчество. И вот ты другой человек. Если хорошо доплатить в паспортном столе, можно еще и год рождения подкорректировать. Мы с Еленой шли тогда через якобы восстановление утерянных документов, чтобы оборвать концы прошлой жизни, но выглядеть живыми людьми без истории. И чтобы получить повестки и оправдание восстановлению свидетельства о рождении, медицинского страхования, полиса… Сейчас так не прокатит, раньше можно было.
— Так, как сейчас — звучит лучше… — Горячев усмехнулся, хотя веселья в его голосе не было. Только задумчивость. — А если придется менять снова? Как тогда теперь?
— Теперь через фальсификацию документов только. Мир становится сложнее с каждым годом. Даже мир обычных бандюганов, — ухмыльнулся Лев. — А зачем тебе такая информация?
— Просто. Просто интересно. Что-то знать о тебе… Интересно было, как ты ответишь.
Антон освободил одну руку и потянулся ею навстречу. Самыми кончиками пальцев он коснулся колена Богданова, осторожно подцепив ногтями шов джинсов. На чистом спокойном лице отпечатывалась сосредоточенность, какое-то подавленное чувство. А затем Горячев вдруг хмыкнул себе под нос и опустил взгляд.
— Знаешь, я на свиданиях не был с универа… Лет шесть уже. Вот так чтобы это называлось «свидание» и делалось для того, чтобы побыть с кем-то. Моей стихией были вписки. А потом в основном рандомный пикап. Обедать вдвоем в кафе не с друзьями, сидеть на крышах — это другой мир какой-то… Я глупо выгляжу, наверное, да? — он глянул на Льва, и кисть руки безвольно повисла, будто бы сдаваясь обстоятельствам. — Кавалер такой: трогать нежно не умею, обнимать складно. Зато даже в зад принимать быстрее научился.
Лев прижался губами к виску Горячева в попытке стереть дурную мысль, а его руку стиснул в собственной ладони. Богданов хотел бы рассказать, насколько глупо он чувствует себя, беззаботно резвясь под звуки сирены, сообщающей о скорой бомбежке. Но не стал.
— Вовсе нет. Мне нравится драчливый Антон, ибо только такой смог бы пробиться сквозь глухую стену моего… — Лев задумался, как мог бы назвать самозаточение, что терзало его долгие годы. Внутри неприятно заерзали сомнения и страхи. — Моей апатии. Ты спас меня, Горячев… Как минимум от самого себя и предрассудков. Подарил мне лучший день в моей жизни и себя, а теперь называешь это поведение глупым? Я не знаю, как благодарить и что сделать, чтобы это было хоть вполовину настолько же существенным. У меня ничего нет, а ты даже от денег нос воротишь, — усмехнулся Богданов, чувствуя себя Кощеем, что чахнет над златом, которого было много. А времени — нет; он чувствовал, как игла, на кончике которой смерть, гнется под напором чьего-то ногтя.
— Я просто… — Антон вздохнул, медленно сжимая пальцы и сцепляясь ими со Львом. — Мы же оба знаем, что на деньги легко купить отношение, секс… Я тоже на таком обжигался. Будучи на твоем месте. Просто боюсь стать вложением… Но мне приятно. Очень. Прямо в сказку попал, золотые горы и вот это все… Жаль будет уезжать. Не из-за того, что с тобой дорого-богато, конечно же, — Антон засмеялся. Он вдруг потянул Льва к себе, да так сильно, что они сперва покачнулись и чуть кубарем не покатились с крыши. Но Горячев всего лишь подлез плечами под руку, а сам обнял Богданова за талию и с шумным уютным вздохом уткнулся ему лицом в сгиб шеи. Лев обнимал в ответ, зарываясь рукой в Горячевские волосы.
— Прости меня, ты не вложение. Мне жаль, если это так выглядело… Я просто иначе не умею, Антон, я хотел порадовать… Ты, — Лев прижал Горячева сильнее в попытке оформить свои чувства в слова. — Ты мое сокровище.
«Одно из немногих, что я ценю в своей жизни», — добавил про себя Лев, выдыхая спертый воздух из легких, чтобы впустить в них ставший родным за сутки запах Антона. Это успокаивало лучше таблеток, регулирующих сон, и будоражило пока неисследованное самим Богдановым желание стать степенным, порядочным, нужным и правильным. Но он не знал, какими путями этого достичь, как пришить к телу своего существования лишнюю конечность, а посему исступленно повторил:
— Мое сокровище…
Ответом ему стал короткий поцелуй в шею. Антон щекотно выдувал ноздрями воздух. Еще какое-то время они вновь сидели молча, крепко прижимаясь друг к другу и беспорядочно прикасаясь к коленям, к рукам… Солнце тем временем садилось совсем низко. Крохотный, не раскрывшийся пока во всю силу диск одним краешком прижимался к неровной линии горизонта — крышам других домов, — а сверху прятался за тонким сизым облаком. Оттого закат сменил золото на красную медь. Ранние синие тени придавали ему поистине живописный контраст. Похоже, это уловил и Горячев, потому что, зашевелившись, он вытащил телефон и сделал несколько снимков: с видом на реку, на небо над домами… Замешкался. А после спросил:
— Ты не против сфотографироваться вместе со мной? Хочу оставить этот момент… Для нас. Обещаю, этот снимок погрязнет под тонной других, и только я буду знать о его существовании. Ну и в нашей переписке оставлю…
— Давай, — кивнул Лев. — И правда, мне обязательно скинь.
Антон переключил камеру. На экране отразилась его собственная улыбка — и на мгновение даже удивленный, непостановочный взгляд. Действительно, странно было смотреть со стороны на себя — рядом с другим… Но вот напряглась в Горячеве жилка фотографа. Он пересел повыше, выправился, чтобы оказаться с Богдановым на одном уровне. Сделал пару снимков с одного ракурса, потом немного с другого, потом — зарывшись рукой Льву в волосы, на что последний неодобрительно ворчал и пытался поправить измученную прическу.
— Не косись в камеру, забудь об этом вообще, — улыбался и смеялся Антон. — Целуй меня в висок лучше, романтика у нас или что…
Лев вымученно прижался губами к Антонову виску. Горячев неаккуратно дернулся в побеге за лучшим кадром, а Богданов, словно рассердившись, одарил поцелуем щеку. Один раз, другой, и вот уже предметом нежности стал острый в улыбке уголок губ, а за ним — сладкие раскрывшееся в смехе уста. Лев тонул, а за собой тянул Антона, подкрадываясь легкими прикосновениями к глубокому поцелую. Тот не сопротивлялся. И удивительно охотно ответил, пропуская Богданова внутрь, встречая горячим гибким языком. В этом не было излишней страсти. Только тягучая, накопленная за часы рядом, но вне досягаемости друг от друга истома — с привкусом кофе, шероховатая и цепкая из-за обветренных губ, висящая на грани осторожности в ненадежном упоре о кирпичную трубу да скат крыши. Антон легонько кусался и тыкался носом в перерывах между прикосновениями. Только один раз он позволил себе снова отвернуться в камеру, но лишь для того, чтобы наконец опустить поднятую все это время руку и положить ее вместе с телефоном на живот Льва. А затем — обратно в омут…