Они прервались лишь тогда, когда даже крепкие объятия перестали спасать от незаметно подкравшейся ночной прохлады. Дыхание Антона легко дрожало, как и он сам: опьяненный желанием, с ярко зарозовевшими губами, но все же озябший.
— Пойдем домой.
Комментарий к XXII
Надеемся, в это сложное для фикбука время вас порадует эта светлая глава. <3
Напоминаем, что у нас появился паблик ВК - и сейчас там, к слову, проходит обмен. Вы писали нам отзывы? Приходите за подарком! А может, это наоборот повод поделиться с нами мыслями, которые возникали у вас в процессе чтения, но которые вы оставляли при себе. ;)
Будем рады познакомиться ближе!
Подробнее: https://vk.com/wall-191377682_13
========== XXIII ==========
15.04. Ночь. Новый путь
Перед тем как обдать Богданова водой, душ неприветливо зашипел испуганной змеей. Лев подставлял лицо под первые теплые капли, смывая с себя послевкусие романтической встречи. Было в этом переживании так много забытого счастья, что он едва мог удержать эмоции в железном кулаке; от невозможности реализовать желаемое хотелось рвать на себе волосы, а на Антоне — одежду, губы — поцелуями, душу — признаниями. Жить хотелось по-новому: правильно, вольно, полной грудью. Забирать у судьбы все возможное, оставляя только сытые посевы надежды и ростки новых начинаний, — но нельзя. Эйфория прервалась вместе с поцелуем жесткой мочалки в плечо. Лев дернулся, словно не ожидал его, опустил под плетями воды голову, позволяя щекотному напору прижать затылок, как если бы Богданов был нашкодившим щенком и попался с тапком хозяйки в зубах.
В мозг полезли воспоминания о Елене, оставленные на выходные дела, ревнивый и сильный бизнес, незакрытые хвосты собственных обманов, неподчищенные следы мелких преступлений… Богданов все бросал при виде Горячева, становился слабым и рассеянным. Дурман в голове был непреодолимым, желания — поспешными. Импульсивность — худшая из черт для бизнесмена, как и медлительность для кролика. Одного кормят ноги, другого — холодный расчет. Но хватало короткого взгляда на Антона — и весь Богданов полыхал, как июльский лесной пожар, подкармливаемый торфяными бассейнами; горел снаружи, но больше — внутри. Льву было стыдно, но слишком хорошо, чтобы отдаваться болезненному самобичеванию без остатка: он обещал сестре не играть с чувствами людей и прекратить «быть отвратительным». Эти надоедливые и до одури кусачие мысли-вши ели мозги: «Риски, риски, риски…» Богданов упрямо смывал и их, не в силах выбрать верную дорогу, — теперь все было сложнее. Теперь его любили, а он всем сердцем — в ответ.
— Еще немного, — говорил Лев с собственным отражением, заглядывая в бликующие дурным желанием глаза. — Еще чуть-чуть.
Собирая махровым полотенцем стылые капли с кожи, Богданов вышел из ванной свежим с легкой ноткой орехового аромата. Квартира уютно куталась в теплый полумрак, но вокруг стояла внезапная гнетущая тишина. Лев поймал себя на мысли, что обычно его дом всегда был именно таким — неприветливо угрюмым и теплым до скрипучей сухости.
— Антон, ты там где?
Ответа не последовало. Первая обнадеживающая мысль: Горячев всего лишь ухитрился задремать после короткого, но насыщенного дня. Однако в спальне оказалось пусто. Ничто не выдавало недавнего присутствия Антона, кроме частично развороченных пакетов с новыми вещами на кровати и вокруг нее.
— Горячев? — Лев по очереди заглядывал во все комнаты своего жилища. В прихожей стояли ботинки: Горячев никуда не ушел, но молчал. Богданов напрягся, когда не нашел его и на кухне, а затем обнаружил неприкрытую дверь кабинета. Помешкав немного, Лев толкнул ее.
— Антон?
Первым в глаза бросился один из собранных чемоданов, выкаченный на середину комнаты и вскрытый, как пациент под скальпелем хладнокровного хирурга. Горячев сидел здесь же, прямо за столом Льва, на его месте — в тишине и темноте, скрестив руки на груди и упершись взглядом в одну точку… Паспорта. Богданов так и не убрал их. Когда свет из коридора выхватил лицо Антона, стало понятно: и в документы он заглядывал. Сложно было сказать, что Горячев думал и чувствовал. Оба раза, когда у него появлялся повод наброситься на Льва с кулаками, этому предшествовала растерянность обманутого и брошенного ребенка в глазах. Сейчас, казалось, он все понимал. Не предугадаешь, что хуже.
— Я могу все объяснить, — выпалил Лев, осознавая, как дешево звучит фраза. Безвкусное клише. — Я все это могу объяснить, это не то, чем оно выглядит…
Антон вздохнул. Разочарование, злость, усталость — это он выталкивал из себя вместе с воздухом. У Богданова разорвалось сердце. Внезапная зависимость от оценки Горячева проступила холодной испариной на лбу.
— Да ты днем объяснил достаточно… — пробормотал тот и нахмурился. — Я знаю, зачем люди собирают чемоданы, Лев. И приблизительно понимаю, зачем готовят поддельные документы. И говорят при этом: «вот сейчас есть возможность, а завтра ее может не быть»… Когда ты собирался уехать?
— Я не собирался, — Лев покачал головой. Когда ты часто попадаешься на лжи, любое слово становится ею пропитано. Это как положить гнилой овощ к свежим: плесень перекидывается на них со скоростью света, оставляя на следующее утро зловоние гнили. — И говорил не об этом. Это Елена пытается дать нам шанс, если вдруг…
Его перебил Горячев, усмехнувшись.
— Если вдруг что? Ну, я понимаю… Вот был Роман. Ситуация — дерьмо. Но неужели настолько? Чтобы бежать? — Антон развел руками, а в его голосе начала закипать эмоция, которую он пытался погасить. Обида. Ярость. И снова — бесконечный поток вопросов срывался с губ: — Да и что тут Елена? Она, что ли, приезжала тебе сумки собирать?
— Да. После того как она узнала, что я с тобой сделал… Ее повело, Антон. Она истерично собирает все дела целую неделю, сама организовала паспорта, собрала чемоданы. Надо было их убрать, — вздохнул Лев, ощущая, как смешок Горячева неприятно врезался в память.
— Надо было их… разобрать, — поправил Антон — и затух. Казалось, за это время он уже успел распрощаться и придумать запасной план на «если что вдруг» для себя. — Богданов, этих метаний я больше не перенесу… И рыбку съесть, и на хуй сесть — это нет, не выйдет. Я свой выбор сделал. А ты?
Лев стиснул челюсти от злости. Делать, даже озвучивать выбор — означало отрезать множество имеющихся вариантов для маневра в опасной ситуации. Позиция Елены была относительно понятной — она казалась типичным гомофобом, который прикрывал свой страх хаотичными стремлениями. Стоило ли Богданову следовать чужим стереотипам и предвзятости? Разве мало он положил к ногам семьи своей жизни, мало изуродовал молодости? Теперь, глядя на Антона, Лев видел все иначе: страх потери оказался сильнее страха быть разоренным. Сильнее даже желания выгоды.
— Я очень дорого за это заплачу, — выдохнул наконец Лев, когда пауза критически затянулась. Антон смотрел на него выжидательно, но каждая секунда причиняла ему боль — он дрожал. Это была еще одна правда. — Ладно, давай скажем Елене, что мы вместе? Она мой близкий человек, единственный близкий… Если она этого не будет знать, если я не заявлю о своих намерениях, все так и будет продолжаться. Скинем общее фото, напросимся на свадьбу в новом качестве… Это загладит мою вину?
Антон набрал в легкие больше воздуха и потупил взгляд. Он нервно потер ладони, как будто пытался согреться. Лев чувствовал, что Горячеву по-прежнему было стыдно открыться перед другими людьми одним из тех, кого он раньше высмеивал и презирал. Все это теперь напоминало ходьбу по раскаленным углям, но Горячев то ли слишком ловко скакал по ним, то ли просто не привык искать легких путей. Его стихией оставались самые абсурдные и опрометчивые решения.