— Но не прилетела, — фыркнул Лев.
— Это в случае с ним значит только то, что прилетит что-то похуже пули. Вот и все, Лев. Антон, ты не понимаешь? — Елена продолжала давить в новоприобретенное больное место. — Он просто смирился. Я его знаю, он просто смирился с тем, что его ждет. Он ничего не хочет делать для обеспечения собственной безопасности, ожидая, что удар прилетит сразу по нему и насмерть. Он очень хорошо думает о том человеке, с которым мы столкнулись, слишком хорошо…
— У тебя же свадьба скоро, — вдруг выпалил Антон. Он очевидно не игнорировал слова Елены — каждое из них отпечатывалось сомнением, страхом, мучением на лице. Но Горячев если что-то и умел делать, так это отражать удары и бить в ответ. И вот он уже сам впился в Богданову с вызовом, челюсть выдвинул со знакомым упрямством. — Когда?
— Через две недели, — скрестила руки Елена. — При чем тут это?
— То есть ты ее не отменяешь?
Лев видел, как уголок Горячевского рта напряженно задрожал. Он нервно облизнул пересохшие губы. Елена оскалилась, стиснув пальцами собственные предплечья явно до боли.
— Выглядит нечестно… Ты об этом? О том, что мне можно, а вам нельзя? Дело в том, что эти правила устанавливаю не я. Я пытаюсь только сохранить его, — Богданова дала Льву подзатыльник. — Ты не знаешь нашего отчима. А я знаю очень хорошо, Антон.
— Он всегда был бандюком, — решил пояснить Лев. — Но такой, стандартная шестерка на попечительстве у более крупной рыбы. В девяностые чудом отделался от срока за махинации и фальсификацию, заделал бизнес и получил легкие деньги. Тогда с этим было просто. И прогорел. Потом как-то зацепился за нашу мать, вроде как, любовь, получает от нее бизнес, бабло, нас…
— А наша мать исчезает в неизвестном направлении, — подхватила Елена, сбавив градус напряженности. — Мы потом пытались ее искать. По официальной версии она взяла два билета в Штаты, а искать человека в другой стране — гиблое дело было в то время… Да и сейчас.
— Я не думаю, что он с ней что-то сделал. Думаю, она нас просто кинула, — фыркнул Богданов, отводя взгляд в сторону. Детские травмы — самые болезненные и глубокие. Они наносятся тогда, когда у человека нет естественного защитного панциря, на самую мякоть души. — Кинула и все. Ее всегда больше прочего интересовали деньги, а мы — средство их достижения.
— Вы — средство их достижения? Тогда? Вы же совсем малыми были, — Антон тряхнул головой. — А ты говорил, что она отчиму-то вашему вас просто скинула.
— У нас разные отцы, — подала голос Елена, обгоняя Льва. — Все мужчины с бабками, которые не хотели, чтобы о нас шла молва. И платили алименты, хорошие деньги, только чтобы о нас ни слова.
Повисло молчание, а Богдановы погрузились мыслями в непростое детство. Лев переваливал груды воспоминаний из одной стороны головы в другую, но не мог найти опровержение словам сестры, и это приносило боль. Он не хотел, чтобы все секреты его семьи открывались таким нелепым образом. Словно подтверждение гнилостной почвы, в которой они росли, могло дать возможность делать выводы о конечном продукте — взрослом человеке. Льву было одновременно стыдно и мерзко.
— Поэтому и сказал, что кинула. Просто кинула, когда ее и без залета замуж взяли, — сказал Богданов и заметил, что это задевало Лену даже сейчас. Она зябко поежилась, обнимая свои плечи.
Антон смотрел на них без жалости и даже без растерянности. Его лицо неожиданно смягчилось, а в темном взгляде растеклось сожаление и понимание. Была там точно такая же боль, которую Горячев отчего-то делил с Богдановыми, хотя и молчал. Но минутное наваждение прошло. Антон поспешил закрыть случайно поднятую тему и вернулся к насущному вопросу:
— Если ты уверена, что ваш отчим способен даже на убийство, — обратился он к Елене, пытаясь вытянуть еще какие-то ответы, — то за что? За что ему устраивать охоту? Он и так причинил достаточно боли. У вас и без него достаточно боли…
— Кто его знает. Кто разберет людей с деньгами, верно? Может, ополоумел от дури в голове, — соврала Елена. Лев знал, что соврала, она почесала по привычке кончик носа. — Мы украли деньги, может, он считает делом принципа вернуть свое. Есть еще кое-что, — Богданова замялась, пытаясь подобрать слова. — Я жестоко поступаю со Львом и его жизнью не потому, что мне так хочется. Я уверена, что это может его обезопасить. Не я приоритет отчима… Я думаю, он ревностно относится к тому, что Богданов добился больших результатов, чем он в то время. Простая зависть?
— Ну вот. А я все это время думал, что ты просто ненавидишь в брате гея, — усмехнулся Богданов, но внутреннее напряжение в нем возросло. Что-то стучало в стенки памяти, пыталось выбраться из бессознательного, но Лев не мог вспомнить. В голове — туман. Взгляд сестры осел на Богданове тяжелым клеймом, она выискивала в его лице что-то. Льва кололо осознание, что столько лет жизни он боялся и прятался из-за неясных мотивов Елены. Это была даже не ненависть… Это было что-то нелогичное; иррациональный страх — и даже не его.
— Это все слишком неясно, — Антон вздохнул, вторив мыслям Богданова, и потер лоб. — К тому же сейчас у вас много влияния, — заметил он. — И связей. Насколько я могу судить… Неужели до сих пор единственный выход — это скрываться и менять имена?
— Я думаю, что да, — кивнула Елена. — Людям нельзя доверять, все покупается и продается. Я боюсь, Антон, что это может обернуться личной трагедией, а у нас и так маленькая семья…
— А я думаю, что нет, — заупрямился Лев.
— Богданов, ну это ты играешь по правилам хорошего тона! Относительно… А он нет. Ему ничего не стоит выкинуть какой-нибудь грязный прием, — в сердцах уговаривала Елена, но Лев не хотел слушать. Антон просил его сделать выбор, и он сделал — со всем пониманием ответственности.
— Ну, теперь не могу, не уеду, — Богданов качал головой, улыбался и терзал рукой поясницу Горячева. Тот заухмылялся, потупился. Льва переполнила гордость, вытесняющая всякие горечь, сомнения, страх — все, что делает человека человеком. Остался только героический эпос.
— У меня вон кто есть, смотри, — Лев прижал в иступленном желании одобрения Антона к себе. Елена фыркнула, но внезапно гнев сменила на милость и обронила два скупых, нервных смешка.
— Вообще не понимаю, как это у вас вышло… По-моему, Богданов, ты сломал ему психику. Да, это единственное объяснение.
— Он у меня неделю под окном ночевал… — улыбался Горячев, кусая губы и все не зная, куда спрятаться. Именно теперь он смущался, как совсем юный пацан — хулиган и свой в доску парень, — застуканный за романтическими переживаниями. А потому сразу стал отшучиваться: — Я просто жалостливый. Сначала я его избил, а он все равно пришел, под дождем стал мокнуть… Но потом он вынудил меня искать его ночью на каком-то гребаном пустыре, — и снова Лев получил безопасный тычок кулаком в ребра, сменившийся крепким обездвиживающим захватом за руку. Очевидно, это у Горячева была форма объятий. Но вместе с тем он успокоился. Сквозь теплую грудь, прижавшуюся к плечу Льва, слышался стук учащенно бьющегося сердца.
— Ясно, — Богданова долго смотрела то на Льва, то на Антона, задумчиво поглаживая плечо. В ее мыслях мелькнуло что-то, что заставило улыбнуться. — Романтично… Выходит, вы теперь пара? Со всеми вытекающими?
— Да, — ответил Горячев не думая. А Лев с такой реакции готов был треснуть пополам от счастья, но приходилось лишь щуриться.
— Наверное, мне стоит сделать так, — Елена вложила Горячеву в руку ключи от квартиры, — и больше никогда не врываться, а то я могу увидеть шокирующие подробности вашей личной жизни. Но вообще вы красивая пара, — смущенно проговорила она. — И теперь мне есть кому жаловаться на Льва! Антон, ты же ради меня треснешь его пару раз? Он у нас такой, знаешь… То в лес, то по дрова.
— Ну в смысле? — возмутился Лев. — Что я такого делаю, за что меня бить надо? Я себя исключительно хорошо веду в последнее время!
Антон смеялся, смотря на ключ в своей ладони. Вскоре он затих. Но лишь для того, чтобы в следующий миг кинуться с объятием на Льва, крепко обхватить его торс и — после двух сильных хлопков по спине — слегка приподнять над полом. Следом он обнял Елену. С ней Горячев был немного нежнее, но лишь немного. Богдановы посмотрели друг на друга, раздвинули руки в попытке примириться и поддаться дружественному теплому порыву, но решили, что пока к такому не готовы. Лев потрепал Елену по голове, а та зашипела и встала на цыпочки, чтобы отвесить еще один лихой подзатыльник.