— А если сюда придет кто-то чужой, — пояснил Антон, — я подниму его вот так и выкину в окно.
— Радикально, — смеялась Елена, поправляя перчатки и рубашку, выбившиеся после объятий. — Ладно. Вы должны понимать, что это война. А если война, то и бомбить будут.
— Будут, — кивал Лев, но все внимательно смотрел на Елену. Странная перемена в настроении тревогой сдавила грудь. Хотя в доброе положение дел хотелось верить всем сердцем, но реальность трещала под изобилием мелких неточностей. Богданов с минуту изучал нервно сомкнутые губы сестры, бегающий взгляд и дрожащие пальцы перед тем как продолжить: — Но мы были разрозненные. А теперь попробуем вместе и поглядим.
— Хорошо… Ну и приходите, да. На свадьбу. Вместе. Хотя я так легко отказалась от мысли, что она у меня будет и готова была сбежать, что уже и не знаю, стоит ли игра свеч, — Елена вздохнула.
— Это же твоя жизнь. И твой выбор… Если ты дошла до этого момента, — значит, стоит, — улыбнулся Антон. — В крайнем случае у тебя есть целых две недели, чтобы придумать, почему твой мужик козел. А до этого ты же не откажешься отпраздновать мой день рождения… Там будут все наши. Мои. Так что это не вопрос. Тебе тоже стоит развеяться.
— Будем объединять семьи? — хитро улыбнулась Елена.
— Наверное. Да. Мне бы своим об этом сперва рассказать…
До глубокой ночи Богдановы и Антон втроем пили чай. Елена красочно рассказывала о том шоке, который испытала, когда увидела общее фото, но и о той радости, которая последовала после их откровенного разговора. Лев не узнавал свой быт: кухню освещали не лампы, а счастливые истории прошлого и общие надежды; ноги грели шерстяные тапки, которые выдал Богданов с барского плеча; над свежезаваренным чаем с малиной поднимался уютный парок, оседая каплями, если держать над ним ладонь; легкая музыка доносилась из динамиков плазмы в гостиной, а Лев находил себя бесконечно счастливым от мелодичного голоса сестры и дерзкого, живого, радостного — Антона; голова тяжелела от пережитого стресса и прохлада открытого окна опаляла кожу. Богданов млел, отдаваясь семейному уюту, который приносил с собой Горячев, от тех изменений, которые Антон, как великий полководец, приводил к воротам нерушимой крепости, чтобы завоевать ее. Казалось, это видела и Елена, когда подпирала голову рукой и, открыто улыбаясь, давала комментарии слишком долгим взглядам между Антоном и Львом или двусмысленным фразам:
— Вы так изменились за эти две недели. Удивительно, как человек расцветает, получая первые капли воды…
К часу ночи, когда за окном осела тишина и машины стали редким явлениям на дорогах, Лев и Антон распрощались с Еленой, получив два смачных поцелуя в щеки. «Ведите себя хорошо», — пригрозила Богданова, стерла оставшуюся на лицах помаду, напомнила, что в понедельник ждет всех на рабочем месте и попросила теперь отвечать на ее звонки. Лев получил укол совести, но быстро от него оправился, когда упал лицом в хрустящую свежим бельем постель. Собственная кровать встретила его с таким желанием, как никогда до этого — и матрас мягкий, и простыни нежные, и подушка прохладная для горячей головы, и открой глаза — а рядом Антон. Приятно до дрожи.
Горячев лежал на спине, смежив веки. Он не спал — это стало ясно, когда Лев приблизился к нему, вызвав на губах дурачливую улыбку.
— Хороший день, — подытожил Антон, щурясь на Льва. — Сразу верится в долго и счастливо.
— Мне до сих пор ни во что до конца не верится, — Богданов ткнулся носом в шею, затем в висок. — Даже в то, что ты настоящий, а не моя больная фантазия…
— Но фантазия приятная, согласись? Ну, если я завтра проснусь и твой ключ останется у меня — значит, точно…
— Мой ключ уже давно у тебя… Все ключи. От всех дверей, — Лев зафыркал, зацеловывая щеки и виски Горячева. Тот игриво отбивался, отпихивался, смеясь, — и в конце концов уложил Богданова на лопатки, нависнув сверху.
— Ну тогда свой я тебе тоже принесу. Чтобы ты смог прийти в мой дом, когда захочешь, — Антон сиял улыбкой. Внезапно он на секунду крепко задумался. — Правда, в моей постели так и не суждено оказаться женщине…
— Серьезно, Антон, ты сейчас думаешь о женщинах. Пощади, мне и так ревновать тебя ко всем полам, — Лев укусил Горячева за нос, после — за губу, зарычал игриво. — В твоей постели быть мне.
— Я это и имел в виду. Я же тебе обещал — давно… И говорил, как буду любить тебя. Ты же помнишь?
На Богданова смотрел самый серьезный из взглядов Антона. Казалось, скажи «нет» — и ты с постели уже не встанешь. Надо Львом был мужчина, вызвавшийся любить мужчину — со всей силой, всем напором, всем темпераментом. И неважно, ради счастья или от злости — он готов был бороться, заявлять свои права. Богданов прикрыл глаза, ухмыляясь.
— Я помню. Ты хочешь спросить, в силе ли это, или просто хочешь поставить меня перед фактом?
— Конечно, я ставлю тебя перед фактом, Богданов, — губы Антона прижались к его подбородку. — Потому что если ты меня обманывал или не воспринимал это всерьез, или думаешь, что что-то меняется для нас — у меня для тебя очень, очень, очень плохие новости…
========== XXIV ==========
17.04. Понедельник. Возвращение
Никто не знает, что по-настоящему происходит за кадром у актеров, когда заканчивается работа над фильмом. С прагматической точки зрения — пожалуй, шумное празднование всей съемочной группой, а затем изолированный отдых после многих месяцев изнурительного труда. С человеческой — жесткий отходняк и опустошенность от выхода из сыгранной реальности, из ожившей фантазии назад, в рутину. Антон не играл и даже не сравнивал себя с актером, но чувствовал, будто бы с будильником на телефоне Богданова в пять утра понедельника кто-то крикнул: «Стоп! Снято!» — и приказал вновь стать двадцатидевятилетним Горячевым. Дни влюбленного героя из сказки со счастливым концом закончились, хотя в его истории — и это витало в воздухе — рано было устраивать фуршет и готовиться к премьере. Впереди ждала еще не одна «съемочная неделя». И вряд ли они будут легче.
Сборы проходили в глупой спешке, совершенно закономерной после решения как можно сильнее растянуть крайнюю (не последнюю) ночь вдвоем. Умылись. Позавтракали. Столкнулись друг с другом бессчетное количество раз, огрызаясь и матерясь — потому что никто не был готов в рабочий день проснуться под боком с кем-то, перестраивать привычный режим. После помирились. Богданов руководил, как и положено директору. Антон подчинялся и разве что не отвечал: «Будет сделано, Лев Денисович».
Из дома они выходили одновременно. Один — на работу, второй — к себе. Горячев взял столько пакетов, сколько мог унести — а оставил старую одежду («Я постираю», — пообещал Лев.), что-то из белья, что-то повседневное и официальный костюм.
— Пускай будет у тебя, — неловко улыбался Антон, стоя у порога. — Чтобы у меня тут были вещи, если я решу нагрянуть среди недели.
Все это казалось настолько постыло-будничным, будто они — два давних соседа в коммуналке, которые решили разъехаться на время. Горячев даже перед тем как выйти, не смог подступиться ко Льву. Насколько легко давался флирт, насколько естественно случался между ними секс — настолько же скованной оставалась простая нежность. Ласковые, невинные прикосновения были вспышками, мелкими ожогами от искр, опавших на память. Чем-то случайным, неумелым, непостижимым между двумя людьми, не привыкшими вскрывать перед кем-то самые сокровенные уголки души. И теперь — вновь спрятавшимися в раковины из условностей. Но когда Богданов случайно коснулся руки Антона своей, передавая пакеты, тот ощутил испепеляющую тоску — настолько сильную, что здесь же впору было прикипеть к полу и остаться.