«Что же ты за человек такой, что тебя по имени-отчеству до сих пор называть так легко?» — ухмылялся про себя Горячев, пытаясь определить, сделал он так вынужденно — или с естественной иронией?
— Что это Богданов так расщедрился? — неуверенно переспросил Влад. После он окинул взглядом Леху, сделал свои выводы и посмурнел. — Я, конечно, не против, они в целом кажутся приятными ребятами… Но прямо чтобы на день рождения? Еще и такой подарок? Простому сотруднику?
— Ну, это не за то, что я их сотрудник, — Антон спрятал взгляд в стакане. Он не собирался врать. Просто действовал, как настоящий пиарщик: выставлял вперед только то, что могло сработать с этой аудиторией. — Я не хотел вам рассказывать этого всего раньше, волновать… Переживал сам слишком сильно. Мы с ними («Особенно с ним», — думал Горячев и не произносил.) сблизились, но не на почве сотрудничества, там, или чего-то в этом духе… Это, знаете, что-то из серии «друг познается в беде». Вы же помните, я рассказывал про подброшенные документы, про какую-то слежку, про их сисадмина, который пропал?
Горячев поднял голову. На него напряженно и выжидательно смотрели две пары глаз. Конечно, они помнили — и наверняка надеялись скоро забыть, потому что Антон обещал закончить все по истечении контракта. А теперь он в представлении друзей словно пытался запрыгнуть в уходящий поезд, пункт назначения которого — совсем не райский уголок. Возможно, отчасти это и правда было так.
И все же Антон продолжил рассказ. Начал с того, что с его влюбленностью что-то пошло не так («Все было странно и неясно, я стреманулся и психовал».), — и после сразу переключился на эпизод, произошедший дома у Горячева в день, когда они с Владом утром встретили возле подъезда Льва. О нем, впрочем, ни слова — детали о «хозяйке» остались за закрытыми дверями. К Антону домой пришел Роман, рассказал о произошедшем с ним, о слежке. Возникли новые вопросы к Богдановым.
— Они сами испугались, что возле них появились жертвы. Это их давняя война, как они говорят… — объяснял Горячев. — Я не думаю, что могу делиться деталями, это их секреты… Но, так или иначе, я оказался там, я совал в это нос, я помог им, чем мог. Хотя бы приютил человека… Мы сцепились, сблизились. Так вышло. Я понимаю, что со стороны это звучит, как будто я крепко встрял…
— Так ты и встрял, — Котков со вздохом хлопнул дном стакана по столу. — Горячев, зачем ты вообще к ним полез? Не совсем разумно говорить с людьми, которых винит избитый до полусмерти парень, а?
— Он тоже оступался достаточно, чтобы оказаться в итоге в этой ситуации, — Антон дернулся. — Если это и вина, то только общая. Я Богдановым доверял, знал, что Лев переживал из-за Романа. Ну… Точно был уверен. И теперь я им доверяю. Каждому из них. Просто поверьте мне — там невозможно было сомневаться…
Горячев потупился и покачал головой. Рассказ выходил нескладным. Реальность тоже не выглядела, как ровное полотно повествования, но все же была последовательнее. Горячев уповал лишь на то, что друзья дадут ему право переживать настолько, чтобы откровенно недоговаривать — от волнения, от страха.
— Ну хорошо… Хорошо, допустим, — нехотя соглашался Леха. Антон узнавал этот тон: Котков вел себя так, когда превращался в «старшего» в семье и начинал напряженно думать, как бы исправить чужой косяк. — Но ты все равно на каждом этапе имел возможность отказаться от всего, Антон. Откреститься. Если у тебя там даже с бабой твоей, вроде, все кончилось, так какая связь…
Горячев молчал. Он не знал, как отвечать. Казалось бы, скажи правду целиком — все склеится, сложится. Но язык словно онемел во рту. Теперь, выдав все плохое, Антон боялся, что вещи, которые он для себя считал хорошими, другим покажутся чем-то больным. Как он в первое признание принял Богданова за извращенца и манипулятора — так и друзья имели право думать подобным образом. Горячев думал, что со стороны он может выглядеть павшим. Купленным. Привязанным к ситуации всеми правдами и неправдами, одурманенным. Здесь никто не рассудит, что это любовь. Потерять снова — эта мысль пугала Антона больше всего.
— Значит, — сканировал взглядом Горячева Вовин, — с бабой ничего не кончилось, я так понимаю. Вот он туда и лезет. Мне кажется, или там, где Богдановы, везде проблемы и все идет по одному месту?
— Ну, скажем, не везде… — задумчиво качнул головой Леха, потирая подбородок. На его стороне еще была мощная сила — благодарность. — Хотя и с этим теперь могут быть проблемы, так, Антон?
Горячев отвечал честно: «Я не знаю», — и вместе с тем передал все, что сегодня услышал от Насти и Романа.
— Такого развития событий никто не ожидал, Лех. Но я уверен, если появятся какие-то проблемы, они сделают все, что можно. У Богдановых в порядке с ответственностью и с тем, чтобы держать слово. Они не кинут своих.
Антон сделал недолгую паузу, позволяя себе и другим переварить рассказ. Глотнул еще виски — а после виновато улыбнулся и добавил:
— В любом случае пока все относительно спокойно. Мне сделали такой подарок, и я хочу, чтобы вы с Аленой приехали. Настя тоже будет, свои как-никак. Рома — я их зову… И Богдановы. Мы проведем какое-то время вместе, пообщаемся. Вы сами все увидите. Они хорошие люди, просто со своими обстоятельствами.
— Слишком много обстоятельств для двух человек, — выдохнул Вовин, недоверчиво зыркнул, подумал немного… и смирился. — Но ладно, не отказываться же. Тем более, похоже, теперь видеть тебя чаще я могу только с прицепом в виде Богдановых…
— Какие у тебя планы на будущее? После этого? — поинтересовался неожиданно Леха, подперев голову рукой. Он задал настолько общий вопрос, что Горячев почти физически ощутил, как его насаживают на булавку. Дернешься не в ту сторону, сболтнешь лишнего — не выживешь.
— В плане? — решил уточнить Антон.
— Ну, на них. На работу, на отношения.
— Работа закончится. Отношения останутся. Надеюсь.
Этот ответ тоже был уверенным, несмотря на неизвестность, которую мог скрывать ближайший поворот. Антон глядел на Коткова с Вовиным прямо, хоть и исподлобья. И все молился, чтобы они не стали расспрашивать его про «хозяйку». Чтобы сами ответили на свои вопросы, продолжали мыслить в устоявшемся русле — а там будет встреча, там все сложится. Горячев сам себе ничего не гарантировал: обретенное в один момент могло рухнуть. Могло утечь сквозь пальцы все, включая сокровища, которыми он владел издавна, чем дорожил больше всего: дружба, семейственность, живущие одной только правдой. Но Антон верил в чудо. И в то, что у него достанет сил быть откровенным, как раньше.
До самого позднего вечера Горячев не видел Льва в сети. До самого позднего вечера не решался написать сам. Он знал, что у Богданова теперь еще больше забот — и мысль об этом причиняла лишь тоску и боль. Потому Антон помалу восстанавливал свой быт — и возвращался в социальные сети. Наконец он мог ответить всем, кто его ждал. Наконец мог привести в полный порядок свое жилище. Убийственная непредсказуемость последних месяцев вызвала острое желание тщательнее строить планы, и Горячев впервые за три года забил блокнот в смартфоне чем-то помимо коротких напоминаний о работе. Ему казалось, что если он не успеет разобраться со своей жизнью до конца месяца, то не успеет уже ничего и никогда.
А еще Горячев поймал себя на желании во что бы то ни стало, каким угодно способом стать сильнее. В то время как Богданов ставил пуленепробиваемые стекла в окна (это он узнал еще днем, переспросив у Елены) и реформировал службу безопасности, Антон владел только навыками боя. Но что такое порядочная спортивная борьба против уличной драки или вооруженного нападения? Что такое атлетичное тело против людей, которые готовы упрятать свою жертву в подвал на месяц, избивая и насилуя? Не защитишь ни себя, ни тех, кого любишь. Эти метания были запоздалы и почти бессмысленны, но все же Горячев вписал на каждый день усиленные тренировки, маякнул паре своих знакомых и нынешнему тренеру — не посоветуют ли они кого-то для дополнительных занятий по самообороне.