Оставалось только ждать.
Ночь тем временем накрывала город своим теплым покрывалом. Антон уже лежал в постели, зачем-то тиская в руках одну из футболок, которые купил ему Богданов. Не было нужды надевать ее на ночь. Но и убрать вещь в шкаф вместе с остальными Горячев не захотел. Он испытывал потребность в чем-то физическом, осязаемом, что помогло бы ему заземлиться в зыбких, но дорогих сердцу отношениях. Лишь бы снова не ощущать себя брошенным.
Гравированная спинка смартфона легко щекотала подушечки пальцев, когда Горячев гладил ее, пересматривая общие кадры, уничтожающие своей чувственностью. Снова хотелось прикосновений, поцелуев… Забыться от наркотического передоза серотонина и дофамина. И в то же время хотелось говорить. Подставлять мятущееся сердце: вот, вытащи из него все булавки, скажи, что все хорошо.
«Я за тебя боюсь», — это было первое, что написал Антон в чат. Он так и не решил, с чего лучше начать столь позднюю переписку после целого дня врозь — посему вывалил все накипевшее по порядку собственных переживаний. Лев появился в сети не сразу, так что было время забросать его сообщениями.
«А еще виделся сегодня со своими… Рассказать, с кем они будут отдыхать на базе отдыха. Они теперь знают. Правда, только об уровне опасности и о Роме. Я не делился твоей биографией. И про нас не признался».
«Что ты вообще сам думаешь? Елена теперь знает, а стоит ли говорить моим?»
«А еще решил, что буду учиться точнее бить в голову…»
«И ты монстр, Богданов. У меня сзади до сих пор тянет мышцы. Ты на первый взгляд такой душка, а сам можешь душу вытрахать…»
«Если что, я не к тому, что мне не понравилось. Меня пугает то, насколько мне это нравится. Ты же не будешь считать, что я какой-то педик?»
«Ты вообще-то должен чувствовать себя самым мужественным мужиком на свете, потому что выебал другого самого мужественного мужика. =)»
«А еще у тебя красивый член. Я говорю это в первый и последний раз в жизни, забудь, что я это написал».
«Все равно избить тебя хочу, когда ты не отвечаешь…»
«Вообще держу твой подарок в руках и думаю: а ты не встроил мне туда жучка, чтобы следить, где я?.. =)» — на этой полусерьезной ноте Антон замялся. Богданов наконец зашел в сеть, сообщения начали отмечаться как прочитанные. Лев вышел минут на двадцать, но, перед тем как начать переживать, Горячев получил уведомление:
«Нечего бояться. Если тебе будет комфортнее, чтобы они знали — рассказывай. Будет им еще один повод меня ненавидеть, я испортил их мальчика.) Бьешь в голову ты отлично, я до сих пор не оправился. А я правда монстр, чем добрее морда — тем острее зубы. Нет, педик у нас я, не переживай. Чувствую себя самым мужественным, а про член уже забыл. Нет, ты что, я уважаю твое личное пространство.) Я тоже соскучился, Антон.)» — речитативом ответил Лев, а после отправил фотографию: на темном столе уютно собрались, подпирая друг друга сытыми округлыми боками, бутылочки детского масла. Богданов спешно пояснил: «А это то, чем я тебя поливал в прошлый раз. Сделал запас, мало ли… Могу полноправно называть тебя своим малышом!»
У Горячева дыхание перехватило, обожгло легкие. Он пытался уложить все ответы, как и все вопросы, и эмоции, но выходило только одно — возбуждение. Второй раз Антону было за это стыдно. Они не отрывались друг от друга фактически все выходные, а тело, как обезумевшее, просило еще. Что бы ни происходило вокруг. А это значило, что сон был отложен еще на полчаса…
В отместку Богданову через пять минут прилетело фото от Горячева: тюбик разогревающей смазки и прозрачный, как стекло, флешлайт на смятых белых простынях.
«Хорошо, папочка. Тогда я буду ждать следующего раза. =))» — бросил Антон вдогонку. Самому было стыдно и смешно — но что тут еще делать? Он не хотел бороться со своей фантазией один.
«А первое потом скажешь мне лично? — не унимался Лев. — А то слышать подобное от самых мужественных мужчин в неестественной для них ситуации — это же вообще. Невообразимое удовольствие».
Горячев ухмыльнулся, уже не пытаясь бороться с приливающим к лицу жаром. Дурея, он отрепетировал это обращение вслух. Выходило, с одной стороны, смешно — как и любой фарс. Но в то же время это звучало так сексуально-грязно, что ответить «нет» было бы преступлением.
«Может быть, разок. =))» — кокетливо пообещал Антон. А потом, пожелав Богданову доброй ночи, отдался объятиям влажных предсонных ласк.
18-20.04. Заметая следы
Увы, новое утро началось с новой разлуки. Антон чистил зубы, когда позади на стиральной машинке брякнул телефон. Лев сообщил, что весь день потратит на перенос своих личных накоплений в иностранные банки по совету Эли, а также что собирается проверить все счета и погасить долговые обязательства компании, даже самые незначительные. Богдановы прятали все, что можно спрятать, заделывали дыры.
«Значит, тебя сегодня не будет в резиденции?» — переспросил Горячев.
Ответ был отрицательным.
«Может, перехватить тебя где-нибудь в городе между делом? Ты же будешь обедать?»
И снова ответ был — нет. Богданов также сразу предупредил, что вряд ли сможет писать Антону в течение дня. Тот понимал: дела очень серьезные — и пообещал не отвлекать, только пожелал удачи. А уже за завтраком заполнил пустые окошки в планере, которые на каждый день оставлял специально для Льва, другими деталями.
То же самое повторилось и на следующий день, только в основном Богданов планировал заниматься договорами компании. И снова он был вне зоны досягаемости, снова Горячев вынужден был вычеркивать его из своих планов на день. Утешало только одно: вечерами Лев тоже отчитывался, сообщая в десятом-одиннадцатом часу, что вернулся домой, что все идет по плану. И что соскучился.
Антон сам не знал, что бы он мог думать, если бы не слышал этого «соскучился». Иногда его поражали приступы паники: что если все его решения — ошибка? Если Лев решает все дела, чтобы потом все же воспользоваться фальшивыми паспортами и скрыться, оставив после себя пустоту? Весь город мог забыть имя Богданова, только не Горячев. Но он верил, пока слышал, что нужен. До глупого наивно верил в свою первую любовь и продолжал выгрызать в действительности маленький, тесный, хоть сколько-то безопасный уголок для нее.
Потому неделя Антона состояла из поездок в агентство (он уже подыскал дополнительную небольшую работу — чтобы и себе обеспечить подушку безопасности), потом — в спортзал, потом — в бойцовский клуб. Тренера он все-таки нашел — по легенде, бывшего спецназовца — и после первого же, пробного занятия прислал Богданову фото синяков на ногах и сбитых локтей.
«Это меня тестировали. Ты знал, что двухметровые в кубе мужики умеют быть быстрыми? Я теперь знаю… А еще знаю, что сегодня меня „убили“ раз пятнадцать. =(»
Зато в четверг, в час, когда солнце гордо стояло в зените, не по-весеннему жарко выжигая людей с тротуаров, мобильный телефон Антона радостно булькнул, сообщая о новом уведомлении. На удивление Горячева, в их с Богдановым общем чате висело непрослушанным голосовое сообщение.
«Антон! — весело поприветствовал Лев, перекрикивая рев машин, бубнеж оживленной улицы и ветер. — Я вырвался от злых усатых дядек, которые хотели мои деньги, и теперь мы с Еленой идем пить кофе».
«Привет, Антон, — теплел голос Елены улыбкой где-то на заднем плане. — Я слежу за ним, он никуда налево не идет».
«Ну что ты такое говоришь, а, — фыркнул Богданов, но быстро нашелся и продолжил: — Наверное, встретимся уже только на твой праздник. Очень много дел, ничего не успеваю. Жалко, что так, но как есть… Зато освобожу все выходные под… Ну, освобожу все выходные. И эти, и следующие. Просто. Чтобы ты имел в виду, если будешь строить планы…»
«А, значит воскресный просмотр фильмов отменяется в любом случае, да? — наигранно удивилась Елена. — Ну? Скажи, что соскучился».
Послышался смех, сконфуженное бормотание Льва, смазанное «удачи» и совсем уже смешливое от Елены «И что любишь — тоже не сказал!» с визгом от, вероятно, полученного подзатыльника. Антон в тот момент как раз одиноко сидел в раздевалке после спарринга, снимал фиксирующие бинты с запястий. У него словно вся боль, скопившаяся в теле и в душе, разом прошла: ничто не могло стать лучшей панацеей, чем смех и улыбки дорогих людей в темное время. Хотелось видеть в этом хороший знак. Богдановы к тому же впервые звучали настолько близкими, настолько по-семейному, что в одном этом забрезжила новая надежда. Пускай у Горячева не было ни денег, ни власти, но если он смог принести мир в чужой дом — для него это значило большое счастье.