— Больше похоже на посттравматический синдром, Елена Денисовна, — хихикнул Роман и заложил себе рот едой, чтобы не выплюнуть что-нибудь еще. Богданов тем временем под шумок собрал в тарелке Антона все виды лакомств, которые были на столе: горсть орехов и ягод, три куска каждого фрукта, финики, изюм.
— Антон, ешь, — фыркнул он в конце концов, погладив Горячева по спине. — Мало ешь.
Горячев вздрогнул, на секунду до боли в деснах закусив остановившуюся на полпути ложку с кашей, и потупился. Ему нравилось, когда Лев прикасался, но по дурной привычке это казалось чем-то, что относилось к сугубо интимной, секретной жизни. А они теперь решили открыться… Тут-то Антон и растерял всю непринужденность, тут и застрял в процессе принятия и откровения. Нет, для него легко было ненавязчиво трогать друг друга, прикидываясь друзьями. Легко — бесконечно страстно ласкать, оставаясь наедине. Но эта нежная забота, которой Горячев не был научен, которая до сих пор властвовала лишь в предрассветных объятиях и на закатных питерских крышах, пугала. На глазах у всех Антон мучился редким для него стеснением, смущением. Он не хотел, чтобы Лев обращался с ним как с маленьким. Потому что, думалось ему, друзья перестанут воспринимать его всерьез, решат еще, будто он опустился, стал каким-то «сладким», пассивом.
«Я же крутой, блин».
— Я ем нормально. Просто не спешу, — буркнул Антон и захрустел орехами. Резко нахмуренным взглядом он обвел окружающих. Настя, Леха и Алена смотрели на него с неприкрытым любопытством и умилением. Даже Влад спустился с небес на землю, пристально вглядываясь в непривычную картину. Лев, словно не обратив внимания на перемену в настроении, отвернулся, отвлекся на что-то неважное.
— А! — внезапно встрепенулась Алена, выискивая по карманам плюшевого спортивного костюма телефон. — Забыла же вам показать, мы с Еленой сняли интервью. Вот дура-дурская, блин, я же так хотела… Сейчас! Я пока еще нигде не публиковала, это так, на будущее. Елена сказала, пока нельзя, но потом же можно будет.
Когда поиски увенчались успехом, на стол с той стороны, где сидели Богданов с Горячевым, лег смартфон с открытым на нем видео. Все сгрудились поближе, а Рома просто и без претензий лег на плечо Льва. Видеоряд состоял из вопросов и ответов, которые Богданова давала с выдержкой настоящей акулы бизнеса: и тебе поставленная речь, и правильные паузы, и улыбки, и даже образ, повышающий лояльность клиента к продукту — светлый, ровный, с бордовыми вставками в виде помады и перчаток. Елена даже щедро отреагировала хохотом на несколько шуток и ввернула в разговор парочку своих. Все смотрели с интересом. Лев иногда поглядывал на сестру, а та выражала искреннее смущение и недовольство от того, что так просто показали всю ее подноготную. Она сама себя еще не видела — жаловалась Елена — и не оценила, а все уже раскрыли.
— Да это черновой вариант. Я так не выставлю, конечно, не то качество. Это потом все будет в текстовом виде, — пояснила Алена.
— А Елена хороша в кадре! Да и тебя вон как раскачивает сама… Может, видеоблог начнешь вести, Ален? — заметил Леха.
— Да Ленин кого только не раскачает, — заулыбалась Настя, которая смотрела черновик вместе со всеми, но усевшись у Богдановой за спиной. Руками она держала руки Елены и успокаивающе их гладила. Последняя вздыхала и прятала взгляд в убранство стола, не в силах сопротивляться.
Антон, к своему стыду, никак не мог сконцентрироваться на видео. Вроде, поддержать надо было девушек, только всю их работу заглушали собственные мысли, а взгляд нет-нет да впивался в прильнувшего к Богданову сисадмина, в чужие нежности и объятия. А возвращался в конце концов в собственную тарелку. Горячев зло пережевывал завтрак.
— Да, действительно хорошо получается у вас, Алена. У тебя — тоже. Прекрасный интервьюер! — Лев улыбнулся и одним движением руки смахнул с себя Романа. Тот недовольно поморщился, лениво отлип и вернулся на свое прежнее место, бросив умеренно едкую, но похвалу.
— Засмущали! — пискнула Алена и прижала ладони к пылающим щекам. — Не знаю, никогда не думала о себе в такой роли. Это только с Леной, может, так вышло, а на самом деле все не очень. Не знаю, не знаю, не знаю. Все, не говорите мне ничего такого!
За столом прокатился смех, и все вернулись к еде. Влад лениво поглощал пищу и рассказывал Роме, что его город — точно где-то в Голландии. Алена прижималась к Лехе и успокаивала раскрасневшееся лицо, а Богданова что-то нашептывала Насте на ухо, прикрываясь ладонью. Она интимно почти касалась чужой мочки своими красными губами, которые двигались излишне медленно для шутливого разговора. Елена флиртовала и в этом похожа была на сытую ленивую львицу, нагретую жарким африканским солнцем. В какой-то момент это заметили и Влад с Романом. Один другого ткнул, захихикали, кинули в девушек «заигрывают!», но Вовин добавил, что в Амстердаме такое на каждом шагу. «Да и вообще там измену с бабой мужику за измену не считают!» — добавил он со значением, а Рома округлил глаза и покачал головой в несогласии. Антон почувствовал, как под столом на его колено легла Львовская рука и сжала, а потом так и осталась. Бедро сразу же непроизвольно напряглось, и Горячев взволнованно пошевелил ногой, сдвигая теплую ладонь повыше.
— Антонидос? А ты чего такой кислый сидишь? — спросила Настя, довольно щурясь. После Елениных шепотков она совсем уж расплылась — и бесило это до одури.
— Ну, раньше Антоша психовал, когда перед ним парочки миловались, а ему хотелось… Того, — смешливо щурясь, вставился Леха. — А еще он не любит, когда девочки…
— Не любил, — поправил Горячев, обрывая обсуждение.
— В смысле, теперь понравилось?
— Нет, мне просто все равно.
Антон фыркнул и резко отвернулся в сторону. Все тело сломило от желания уткнуться в шею Льва, умиротвориться его запахом, обмазаться им: «Мое». Но нельзя было. Горячев не мог себе сам объяснить, почему; просто нельзя. Кипя от неразряженной эмоции, он резко снял руку Богданова со своего колена, но вместо того чтобы оттолкнуть — до боли смял в собственной ладони там же, под столом. Алена наругалась на Леху и требовательно попросила никого не обижать и в чужую душу не лезть. Лев скосился на Горячева, задумался ненадолго и подождал, пока окружение увлечется выходками Романа и Влада, а потом потянул Антона на себя, вынуждая наклониться поближе.
— Нежность не делает тебя слабым, Антон. Как и таким замечательным мужиком ты от этого резко не перестанешь быть, — зашептал Лев, и голос его звучал тепло, уверенно. — Делает только богатым человеком. Поэтому люди любят ее демонстрировать, понимаешь? Они хвастаются. И любят смотреть — восхищаются нажитым добром, завидуют, радуются за тебя. Я очень ценю собственные ресурсы и люблю, когда меня воспринимают сильным человеком. А поэтому могу себе позволить сделать так. — Богданов завершил мысль поцелуем в висок, который был одновременно точкой и самым весомым аргументом. Отстранился он не сразу, но, когда сделал это, уже громче добавил: — Там еще есть всякий твой протеин, или чем ты там питаешься, чтобы быть сильным. Ибо с такими скоростями много энергии не наберешь…
Антон почувствовал, как горят щеки, и сжал руку Льва еще крепче. Взглядом он с ним так и не встретился, но разулыбался в тарелку. На сердце стало полегче, и только в теле еще хранилась та скованность. Горячев внимательнее всмотрелся в Елену с Настей, в Алену с Лехой. Да, они не прятались. Касались друг друга. Не боялись наслаждаться близостью, что бы она ни значила. Только у Горячева в мозгу был закон: «Ты не должен показывать чувствительности…»
«Да иди на хер», — подумал он, затыкая кого-то невидимого, говорящего с ним в форме мерзкого внутреннего голоса.
— Да, у нас тоже девочки на Антона жаловались, — добавила тем временем Елена, подперев голову рукой. — Что они его пытались постоянно покормить, а он не ел. Но при этом как белочка на кофеине. Не в обиду…
— Это у нас с ним общее! — вставился Влад.
— Ну потому ты и такой хилый, — заржал Роман.
— На себя посмотри, але!
Антон хмыкнул, наблюдая за этим и отправляя в рот ложку уже подостывшей каши. Он про себя подумал, что, говоря о протеинах, Роман-то на белковой диете прилично сидел, а все равно остался юношей бледным со взором горящим. Но озвучивать эту мысль Горячев не стал — может, и смешно было, про ориентацию-то пошутить, но сисадмин вряд ли бы обрадовался такому после всего, через что прошел за последние месяцы. Следом пришло другое наблюдение: раньше Антон мерзких шуточек не стеснялся. Вернее, не думал о том, как и почему они могут задеть. Отчего-то запоздало стыдно стало за то, как он Романа унижал, как думал о нем — не просто за то, что тот гей, а что вообще как опущенный… И еще более стыдно — оттого, что у осуждения этого корни были общими с собственным страхом сойти за соску. Но на сей раз Горячев не закрылся, не спрятался. Он уже понял, что злится тут только на себя. И если выправлять свое нутро, то до последнего. Не защищаться, не прятаться, а нападать на тень уродского прошлого.