Соскользнула с члена рука, погладила Антона по щеке влажная от смазки ладонь. Успокаивала? Едва ли это помогло… Вошел еще один палец, уверенности в действиях значительно прибавилось, пытка окрепла и встала на две прямые ноги: одна — массаж простаты, вторая — давление ладони на низ живота. Хозяйка ласкала Антона изнутри. И некуда Горячеву было деться, его вынуждали явственно ощутить, как подушечки пальцев то мягко описывали круги около чувствительной точки, то совсем едва надавливали, то аккуратно гладили вверх-вниз.
Антон мелко дрожал, неровно дыша и изредка мотая головой. Он хотел бы молчать, но каждая третья секунда, тикающая в его теле безумным жарким пульсом возбуждения, точно отбивалась надрывным вздохом… Мозг превратился в бесполезный фарш, перемалываемый жерновами похоти. Остались только пустота и стон голодной плоти в умелых руках. Если бы Антон должен был описать все происходящее с ним после, то сказал бы, что его словно раздели до мяса, а предметом ласки стал оголенный нерв. И это встречное давление с двух сторон… Оно отзывалось в лишенной ласки эрекции наливающимся изнутри от корня и до самой головки томлением. Горячев качал бедрами в такт движениям пальцев, вздыхал требовательнее, благодарнее, отчаяннее. Иногда, когда ощущения внутри становились нестерпимыми — раскрывался на полную и вымученно стонал, будто пытаясь выдавить, вытолкнуть все из себя. Не выходило… Сдерживать позывы собственного организма не получалось. Управлять ощущениями — не получалось. Понять их… Антон оседал на пальцах хозяйки, повинуясь малейшему мановению ее рук, и позволял выжимать его по капле, зависнув в проклятой мертвой петле на грани оргазма.
Через какие-то жалкие минуты и этого стало слишком много. Что-то перелило за край — и Антон затрясся, извернулся. Тело требовало отпустить, ремни, стянувшие запястья, затрещали снова — но вместо того, чтобы спастись от невыносимого давления, Горячев смог лишь выгнуться в неестественной позе. До самых кончиков пальцев его пробила судорога, центр который был где-то там — между одной ладонью хозяйки и другой. А потом мышцы окаменели намертво — без выхода. Хозяйка на этом застыла тоже. Она выжидала.
С собственных губ сорвалась тишина…
Не было слов. Антон потерялся между ощущением «страшно плохо» и «отвратительно хорошо». Маска на лице казалась сырой и горячей от непроизвольно выступивших слез, легкие горели, — и внизу все стало грязным от масла, от соков, сцеженных с переполненного кровью члена. Рука, что лежала — и в какой-то мере фиксировала — на Антоне, пришла в движение, но теперь только гладила живот, грудь, щеки. Хозяйка вышла из Горячева настолько осторожно, что он едва мог заметить. Ее масляные прикосновения пришлись на ствол члена, но были аккуратны и нежны. И все, казалось, встало на правильные рельсы; все шло так, как Горячев привык. Все, кроме хозяйкиного спокойного размеренного дыхания. Сегодня и сейчас оно было не таким. Оно было надорванным, в каждом выдохе читался нереализованный стон. Горячая, сладкая пытка разворачивалась и в невидимом теле мучительницы. Ее движения — смазанные, возбужденные. Ее действия — порывистые, жаждущие. Она гладила Антона, жалела, ласкала член, а сама — он слышал — погибала от тоски и желания.
Сложно сказать, стало ли причиной именно то, что он смог пропустить это через себя, или то, что удовольствие потекло сквозь тело привычным руслом, но здесь-то Антон и сломался окончательно. Словно кто-то наполнил его водой до краев, до отвращения — а потом ударил в живот. Дрожь прошла по мышцам от периферии к центру удовольствия, пальцы впились в подлокотники — и из груди пролилась очередь стонов, а нутро сжалось крепко и мучительно — перед тем как наконец вытолкнуть из себя скопившееся напряжение… Мучение в интонациях Горячева сменилось чистым удовольствием, и вот вздрогнул он уже от того, что брызги жирного семени достали до груди. Хозяйка удовлетворенно выдохнула, отступив и опустив руки на Антонов живот, продолжая его просто гладить. Было в этих секундах единения что-то магическое. Напряжение мучительницы в тишине читалось еще четче.
Только опустошения не произошло. Появилось облегчение, но не настиг оглушительный оргазм. Горячев просто — излился… И, что хуже, раздраженное нутро, лишенное стимуляции, ныло, зудело от пустоты, а бедра все так же напряженно вибрировали. Но Антона не собирались бросать на полпути, и он это понял тогда, когда рука дрогнула и потянулась вновь к промежности. Распробовав реакции Горячева на вкус, хозяйка пыталась сцедить с несчастного все то удовольствие, которое вообще могла получить от его тела.
И этого все еще было мало.
Антона повели на третий круг, а затем и на четвертый. Все тот же неспешный темп, те же глубокие толчки. То же сорванное дыхание и те же стоны… В своей влажной темноте Горячев окончательно потерял ощущение пространства и времени. Разрядки одна за одной становились более истошными и быстрыми — и на последней он почти перестал чувствовать жар истекающего семени. Хозяйка вывернула его наизнанку — и только пульсирующее давление изнутри никак не давало освободиться. Вся нервная система корчилась в истерике; очередной подъем на гору удовольствия Антон уже не мог пережить. Будто бы с каждым разом он переключал передачу, и теперь его, уже изможденного, вынуждали взбираться по склону на третьей… Ноги болели. Поясница ныла. Туже затягивался толстый узел истомы, уплотнялся тяжелый осадок, отложенный каждым спуском.
— Не могу больше… — Горячев сам не узнал свой голос — сиплый, невнятный… Слова выпадали из пересохшего рта, как куски глины. — Пожалуйста… Не могу… Пожалуйста…
Едва он это выговорил — затрясся всем телом, приподнимая таз. Очередной стон вырвался из груди раздробленным, с призвуком то ли рыдания, то ли смеха, а руки вновь непроизвольно дернулись в попытке оторваться, дотянуться до паха, смять звенящий от передержанного напряжения стояк. Но мучительная ласка чужой руки настигла его раньше. Быстрые движения вверх и вниз казались нервными. Кулак скользил по влажному члену легко и непринужденно, а хозяйка наращивала темп с каждой секундой, иногда примитивную дрочку заменяя сцеживающими движениями. И — наконец… Темнота завязанных глаз зажглась вспышками каких-то алых кругов. Горячев взвыл. Последний — настоящий и самый сильный — оргазм вышел совершенно сухим, но в ту самую секунду Антон, если бы мог мыслить, не решился бы сравнить его ни с чем другим. Хозяйка с каждым визитом отнимала у него по кусочку души — и сегодня она оторвала новый с особенной жадностью. Из самой мякоти… Пульсация, взорвавшая Горячева изнутри, не прекращалась, казалось, до тех пор, пока прикосновения не стали невыносимыми и нежная рука не остановилась сама. Всхлипнув в последний раз и отдав единственную жгучую каплю, Антон мгновенно затих. Больше не было дрожи в мускулах. Только тяжелая сонливая слабость — да неприятная стылая стянутость там, где он сам себя запачкал. Даже разум прояснился — но в голове стало совершенно пусто, будто вымели оттуда все…
Хозяйка вела себя как обычно: насухо вытерла Антона приятными салфетками, которые оставляли на коже бархатное послевкусие, развязала, укрыла пледом, уложив ноги удобнее. Затем исчезла, чтобы появиться вновь в изголовье и запустить пальцы в волосы Горячева. Она жалела, успокаивала, возможно, даже извинялась, но не уходила сразу, не спешила оставить Антона в звенящем одиночестве. Под звуки ее суеты он очнулся, но все так же молчал и не шевелился. Все нутро замерло в оцепенении — и даже под покрывалом до самой глубины пробирал неприятный холод. Всегда приятно-щекотные, успокаивающие прикосновения хозяйки сегодня не помогали Антону, казались какими-то чужими, как в первый раз. Он злился. И, пожалуй, в эту минуту был раздражен настолько, что хотел бы наказать нарушительницу своего спокойствия.