Они зашли в ближайшую ко входу. Даже в приглушенном серым кафелем свете у Антона страшно гудела голова — он моргал с непривычки, но сквозь резь замечал, каким безбожным малиново-коричневым пятном размазалась вокруг Элиных губ помада. Сам, очевидно, выглядел не лучше. Но успешное прибытие на новое место никак нельзя было не закрепить еще одним поцелуем, в котором Антон повторил прежний тактический ход: убрал волосы, скользнул пальцами по шее ниже, под стоячий воротничок… И там из необычного он обнаружил только маленький золотой крестик да чистую ухоженную кожу декольте. Сердце упало куда-то вниз… Руки Горячева замерли. Он ощутил такой стыд, словно одной притупленной интуицией должен был все определить наверняка, но не послушался себя и зашел в тот самый тупик, откуда выходить теперь — только со скандалом. Антону было страшно оттолкнуть; сбежать он тоже не мог, а потому так и оцепенел с белым воротом, сжатым в кулаке. Эля восприняла его шаг как призыв к действию; и вот уже руки прокрались к ширинке да пуговице джинсов, вот губы потянулись к шее… Как вдруг зазвонил телефон, безжалостно и окончательно разорвав интимное единение. И точно не Горячевский.
— Черт, — зашипела Эля, отодвигая от себя Антона, насколько возможно, чтобы согнуть ногу в колене и задрать платье. Смартфон оказался прочно прижат кружевной резинкой чулок к ноге. То, что брюнетка увидела на дисплее, ее разозлило еще больше. — Блин, погоди, должна ответить.
Женщины никогда не отвечают на звонки детей, если не хотят потерять расположение мужчины — известное правило для клуба. Но Эля им пренебрегла. Она ткнула пальцем в зеленую кнопку на экране, прижала телефон к уху, поглаживая Антона по плечам. В динамике послышался — вероятно, громкость звонка была выкручена на полную, чтобы различать сквозь музыку — расстроенный детский голос:
«Алло, мам? Ты скоро? Мне кажется, я заболел…»
— Еще час. Может, два… Няня дома? Попроси ее посмотреть тебя.
«Она спит».
В этот момент Антону вдруг показалось, что в туалете стало темнее, чем было. Голова потяжелела, звенящая ярость в мышцах сменилась свинцовой слабостью. Потупив взгляд, он напряженно слушал, впитывая каждое слово ребенка, которому вряд ли было больше десяти. В груди каменело что-то. А ноша из собственных глупых ошибок, из вины, отчаяния и внезапно выплывшего из глубины жуткого одиночества придавила к дверце кабинки. Поджав губы, Горячев медленно, но с нажимом утер их, попытавшись снять хотя бы часть помады, стереть следы Эли со своего тела — и потянулся вниз, застегнуть джинсы. Брюнетка сверкнула взглядом, заторопилась:
— Разбуди, не бойся. Я перезвоню ей на телефон через десять минут, давай.
Она сбросила звонок и потянулась к Антону.
— Ну что ты? Извини, но я должна была ответить. Только не говори, что ты как все эти и оставишь меня во второй раз? Он не будет мешать, не переживай.
Эта фраза, которую кто-то другой, может, счел бы достаточным утешением, врезалась кулаком под дых. Антон поднял взгляд на Элино лицо. Поймал ее за руку. А то, что было с ним дальше, когда металл зазвенел в голосе, он едва ли мог сдерживать:
— Конечно, он не будет мешать. В таком возрасте вообще очень послушно реагируешь на то, когда тебе намекают не мешать. Правда, Эля, ему плохо, или он соскучился — и вот так вот не екает? Ты просто дальше собираешься трахаться?
Горячев мотнул головой, словно отрицая саму возможность такой ситуации. Пальцы его сжались, как капкан, на женском запястье, и Эля не смогла бы вырваться, даже если бы очень захотела, не дав ответа или жесткого отпора.
— Конечно, Горячев, — фыркнула Эля, которая явно была ранена этими словами. Ее глаза наполнились слезами, но она не позволяла себе проявить эмоцию до конца. Только дернула рукой, пытаясь освободиться. — Потому что получился он от такого же ублюдка, как ты, что трахается направо и налево с каждой свободной юбкой. И как, не екает?
— Значит, нечего задирать юбку, раз перед тобой ублюдок, — Антон скрипнул зубами. У него екало. Но не сильнее, чем на долгие годы засевшая в душе обида ребенка на мир, на прагматичных женщин, которые не способны любить, но лучше всего умеют разрушить изнутри всю семью вместо того, чтобы хранить ее, как завещано в книгах. — А то, от кого он получился, никак не определяет твое к нему отношение. Знаешь, что будет, если ты продолжишь так? Из него вырастет это, — он ударил себя кулаком в грудь. — Посидишь потом сама с внуком, пока он трахается направо и налево?
— Ну а где мужика найти, если вы только на такое… Вы же сначала в любви признаетесь, вам веришь, а потом… У него все есть, кроме отца… Уходи, Антон, — Эля опустила голову, спрятавшись за волосами и утирая запястьем черные слезы. Тушь неохотно размазывалась по щекам, но размазывалась. Женщина забилась в угол кабинки, замкнулась, спряталась от обидчика, слабо пытаясь освободить свою руку.
Антон выдохнул и отпустил. Он потянулся уже к щеколде, но на секунду остановился, прижавшись лбом к холодной дверце. Элю он винил — но слезам не мог не верить. И ее ошибки, как и его собственные, ясно чернели темными потеками на щеках, будучи всего лишь следствием чужих грехов, которые каждый пытался переложить еще на кого-то — и так до бесконечности, пока какое-нибудь поколение однажды не погрязнет целиком в неверии, боли и одиночестве.
— Как угодно, но только не так, — ответил Горячев. — Поверь мне, лучше без отца или… — он запнулся, — без матери, чем с наскоро подхваченным кобелем или шлюхой. Просто ты его люби. Так, чтобы он знал. — Он обернулся, еще раз взглянув на Элю, которая свернулась хрупкой и беззащитной фигуркой. За углом хлопнула дверь туалета, чьи-то шаги спешно прошли вглубь… — Прости, — шепнул Антон совсем тихо и так же тихо вышел, оставив Элю внутри. Он спешно кинулся к раковинам — умываться.
Зал «Треугольника» встретил Антона туманом из дымовых пушек. Он плыл сквозь бело-голубое свечение, поднимая ногами невесомую прохладную вуаль, и весь танцпол, казалось, превратился в одно неспокойное ночное озеро, колышущееся волнами танцующих пар. Как в бреду, Горячев дошел до бара, где намеревался запить очередной фрагмент неприглядной, отвратительной реальности. Думать уже не выходило. Вспышка страсти и гнева смешала алкоголь в крови и лишила сил, оставив только липкий стылый страх. Тысяча причин, чтобы бояться… Большой глоток крепкого рома смыл их, оставив только тоску и пустоту. Рука Антона сама собой потянулась к молчаливому телефону, к диалогу с хозяйкой. В сети она была очень давно. И даже после того, как Горячев пропал во время этого проклятого вечера — видимо, не хотела искать. Уложив подбородок на край барной стойки, он перечитал последние диалоги. «Жалко, что ты не идешь на корпоратив! Я бы на тебя хоть посмотрела.)» — было последнее. Что ж, наверное, она насмотрелась… А он еще и оставил ее… Елену…
Пальцы забегали по клавиатуре. Антон даже не мог думать о Богдановой — его сил хватало лишь на то, чтобы погрузиться целиком туда, в слепое окно, где образ склеивался из пары фотографий и мегабайтов текста.
«Надеюсь, твой праздник проходит хорошо, — вывел Горячев. — У меня все наперекосяк».
Отправил. Замер. Прикрыл глаза. Хозяйка не появилась в сети сразу же, как бывало часто — а он так привык, что она ждала его каждый вечер, каждый день и даже ночь. Антон бы с удовольствием вычеркнул всю пятницу из своей памяти. Чтобы больше не было никого и ничего: ни шуток друзей, ни несчастного Руслана, ни Льва, который, казалось, мстил за что-то, ни Елены с Элей… В голову лезли разные мысли, а запястья дрожали от чувств, которые хотелось высказать, но все они были либо стыдными, либо глупыми, либо такими, что Антон попросту не поверил бы сам себе, если бы получил такое сообщение. А потому вдогонку отправил еще одно: