«Я рада, что ты в порядке. Теперь мне спокойно», — бесцветно ответила она и вышла из сети.
«А мне тебя все еще не хватает».
Горячев упрямился. С хозяйкой он мирился уже во второй раз, но этот был совсем другим. Когда-то перед Антоном стоял выбор — остаться или уйти. А теперь и выбирать было нечего.
«И если бы не это, может, я не делал бы столько глупостей».
Хозяйка зашла в сеть и долгое время больше просто ничего не происходило. Антон уже потерял всякую надежду, когда прилетел ответ:
«Какая примитивная манипуляция. Я думаю, ты можешь лучше, учитывая, как ты вчера легко оставил одну женщину, облапал другую».
«Потому что они обе были похожи на тебя. В смысле… Подходили под то, что я знаю о тебе, — начал оправдываться Горячев. А что еще он мог делать? Он не чувствовал себя правым ни перед Еленой, ни перед Элей. И они обе были на него обижены теперь — он это знал. Как и хозяйка. — И они обе были с этой помадой, которую я подарил… Я просто хотел найти тебя».
«Антон… Ты не знаешь, что на меня похоже, ибо ты правда даже понятия не имеешь, кто я. И так должно оставаться, похоже. Вчера для меня это стало еще более явным… Мне хотелось бы, чтобы было иначе».
«Я знаю. Что похоже на тебя. Если ты, конечно, заведомо не врала мне и не переводила стрелки на своих подруг».
Антон стиснул зубы. Теперь обидно было ему. Может, он не имел права на это чувство, но чем еще он мог ответить, если буря поднялась в сердце от одного намека на то, что хозяйку можно не узнать никогда?
«Я не пытаюсь тебя заменить. И не хочу изменять тебе. Я все это время был только с тобой, ты понимаешь это? Разве не естественно хотеть быть с живой тобой, а не с миражом?»
«Естественно. Я тебе уже говорила, что ты меня просто не примешь. Это факт… Нет, я вру тебе только относительно своей личности. И сразу это оговорила. Антон, я все понимаю и тебя понимаю. Хочешь, давай разорвем все это? Так будет проще».
Горячев зарычал. Его душу разбивало от непонимания: как она вообще могла задавать этот вопрос? Как могла хотя бы допускать мысль, что он хочет соскочить? После того, какие до абсурдного сложные пути он выбирал — как себе представляет это «проще»?
«Нет. Ты вставишь мне в задницу свой ебучий вибратор, а потом я найду тебя, и тогда мы посмотрим, чего хочешь ты и чего хочу я», — набрал Антон в сердцах. Но в последний момент передумал отправлять — переборщил. Да только палец соскочил, и сообщение улетело в чат. Краснея от злости уже на себя самого, Антон удалил его в надежде, что хозяйка не успела прочитать все. А на месте угрозы появилось короткое и жесткое «нет».
Но она успела.
«Вибратор в задницу я тебе вставить действительно хочу, ибо ты в последнее время ведешь себя отвратительно, а лупить тебя уже поздно…) Хотя и лупить тоже можно. А можно и то, и другое?»
Антон вздохнул. Воистину неисповедимы пути женщин: они злятся ровно до момента, пока ты не заговоришь с ними о том, чего они желают. И хотя у его избранницы были весьма необычные интересы, следовала она мировому закону неукоснительно.
«Можешь делать со мной, что хочешь. Если это докажет тебе серьезность моих намерений…» — смиренно ответил он. Отказывать Горячев не видел никакого смысла: даже самые странные для него прежде эксперименты под рукой хозяйки превращались в истошное удовольствие. Может, во всем была виновата пресловутая влюбленность — судить об этом в любом случае было уже поздно.
«Какой послушный…) И что, прямо все от тебя можно так вот просто получить? — спросила хозяйка, но не дала Горячеву ответить. — Антон… А мне ведь тоже тебя не хватает. Я очень дорожу тем, что у нас есть, и прекрасно понимаю, насколько это странно складывается. Мне стыдно признаться себе в этом, как и в том, во что из-за меня превращается твоя жизнь. Я тебе даю все, что могу дать… Это правда. Ты мне веришь?»
Антон около минуты тупо смотрел в экран. Потом выключил. Но не потому, что не хотел отвечать. Он просто не знал, как еще прижаться, кроме как лбом к чуть теплому черному стеклу. Конечно, признание хозяйки никак не могло открыть того, кто она. Но ее чувства вступали в резонанс с чувствами Горячева. Звучали мелодичным перезвоном в больной похмельной голове… Как же он ненавидел окружающую тишину во время таких откровенных разговоров! На встречах было хотя бы что-то: тихое дыхание, щелчки пальцев. А тут — ничего. И это ничего Антон ненавидел настолько сильно, что пытался в шуме крови внутри головы разгадать далекий голос или какой-нибудь одушевленный звук, который сблизил бы его с ней. Подушечки пальцев гладили шероховатый чехол на смартфоне — так, как могли бы гладить лицо… У бессильной, неспособной дойти до адресата нежности был только один выход. Спустя несколько тихих минут она пролилась на экран в пять невесомых прикосновений.
«Верю».
13.03. Понедельник. Настя
Антон избавился от хандры еще днем воскресенья. Даже в самые сложные периоды его с натяжкой можно было бы назвать меланхоликом — да и к чему отчаиваться и заниматься саморефлексией, когда можно действовать? Воевать? Двигать к себе чертову гору, даже если ради этого придется шевелить собственными ногами?
То-то зашептались расположившиеся в гостиной за чаем Тоня с Катей, когда Антон появился на пороге с охапкой цветов, за которыми едва можно было различить его самого. Обсуждали, как показалось, не главного бедокура прошедшей недели, что не могло не повлиять на его настрой исключительно положительным образом. Поэтому, ослепительно улыбнувшись, Горячев заспешил наверх. Антона сегодня никто не ждал так рано — если в понедельник после праздничных выходных вообще законно было требовать от кого-то работы, — но он в самоволку приехал с одной-единственной целью: показать, что все-таки усвоил кое-какие уроки хороших манер. Путь, как и прежде, лежал к Богдановой. В ее-то дверь Горячев и постучал — без ответа. Дернул… Однако упрямый замок отозвался лишь неприветливым треском засова.
«Может, совещание? Или задерживается сегодня? Или на какой-нибудь встрече?»
Даже если Богдановой сегодня не было на рабочем месте, уехать с цветами Антон не мог. Зато мог в любом случае передать их по адресу через Льва. Встреча с директором после пятничного апокалипсиса не входила в список потенциально приятных переживаний, но Горячев решил, что сегодня все препятствия будет преодолевать исключительно мужественно. Да и минутных раздумий хватило, чтобы прийти к выводу: если после всех косяков явиться к старшему брату с цветами для его сестры — это вернет хотя бы одно из сотни потерянных очков в карму.
Впрочем, от излишней поспешности Антона уберегло то, что за дверью Льва сегодня оказалось на удивление шумно. Такая ситуация ранее возникала лишь единожды — и спор из-за Романа, какие-то заговоры всплывали горьким осадком, стоило один раз встряхнуть колбу с воспоминаниями… Теперь, правда, плотно закрытая створка в надежно звукоизолированном кабинете мешала расслышать не только слова, но и количество голосов, и характер интонаций. Готовиться следовало к чему угодно.
После короткого стука внутрь просунулась голова Горячева.
— Можно?
Но Антона никто не расслышал просто потому, что посреди просторного кабинета важно выхаживала Елена и отрицательно эмоционально высказывалась — почти кричала — на животрепещущую тему сегодняшнего дня.
— То есть, Лев…! Лев Денисович, вы собираетесь окончательно превратить нашу фирму в богадельню?! Она не следует дресс-коду и не будет ему следовать, она грубиянка, с ней вообще невозможно работать! Я против! Мне же придется это делать. Нет, все, против и точка. Сначала этот вот, — Богданова обернулась, наткнулась взглядом на охапку цветов, затем узнала в ней Горячева и, указав на него пальцем, чуть не взорвалась от негодования и вернулась к разговору с круглыми от шока глазами, — этот вот! А теперь еще она, — Елена осела на стул, заботливо отодвинутый Львом. — Нет, я поседею с вами. Это кошмар. Я уже не знаю, чего ожидать каждую минуту своей работы, я просто не знаю. Эти люди непредсказуемы, отвратительно…
— Талантливы, — улыбался Лев. — Отвратительно талантливы. Что Настя, я уверен, нам еще не раз докажет: ходить в таком виде имеет право за свою светлую голову. Что Антон, наш, — Богданов окинув взглядом Горячева и одним жестом пригласил войти, — галантный молодой сотрудник. Елена, ты прекрасно с ними справляешься. Лучше, чем смог бы кто-либо другой.