— Правда, ты только что показала, что я для тебя менее интересен?
Горячев пытался звучать возмущенным, но голос у него дрожал, ладони холодели, а под ребрами в гулком, удушающем стуке сердца осело волнение, подобное которому он едва ли мог вспомнить. Хозяйка только усмехнулась, а затем, оказавшись рядом с Антоном, вновь обняла ладонями щеки и шею. Аромат въелся в кожу и осел на запястьях. Она позволяла Горячеву попробовать, услышать и испить собственный подарок. В этих движениях так и звучал вопрос: «Вкусно?» Горячев вдыхал острый запах, пока не заслезились глаза. На хозяйке аромат, который он нашел в тот же день, когда покупал помаду, сидел именно так, как должен был. Теплее, чем на пробнике, ближе к телу и тяжелее, чем на Алене — богаче, благороднее. Сухие, пряные ноты табака и мускуса кружили голову, что-то строгое и растительное витало сверху. Запах балансировал на самой грани женственности и мужественности, показывал силу и власть. Антон трепетал, поверженный и потрясенный тем, какое мощное оружие вручил своей госпоже. Впрочем, и без него она уже знала, как приставить нож к сердцу.
— Тебе идет… — прошептал Горячев. — А тебе нравится?
Прозвучал щелчок. Нравится. А затем Антон услышал, как хозяйка принюхивается, и почувствовал, как ее пальцы подрагивают от волнения, как нежны стали на миг прикосновения, как гладят его заботливые руки по подрагивающему животу, готовясь съехать с приятной ноты в самое пекло страсти.
— Ну тогда вторую часть ты посмотришь потом, — выдохнул Антон. И пустил ее к себе.
Все было уже совсем правильно. Хозяйка легко балансировала между нежной лаской и искрящейся похотью, выдергивая из Горячева по ниточке то одно, то другое. Тот был молчалив до поры и целиком погружен в желанное единение — ни одного слова, ни одного призыва, только низкие громкие стоны и рваные вздохи… Умелые руки были везде и делали все, что им угодно — вновь Горячев погибал, чувствуя, как двигаются длинные пальцы внутри него; вновь выворачивался удовольствием наружу от того, как нажимают они на зудящую от сексуального напряжения точку внутри. За последние встречи Антон научился плавно двигать бедрами — так, чтобы синхронно опускаться на толкающуюся в него руку. В эти мгновения идеального парного танца он знал, что принимает глубже, и давление становилось сильнее — порой до боли, но исключительно приятной. Ее хотелось растягивать на долгие, долгие минуты — до тех пор, пока мышцы не становились непослушными, а тело не норовило вытолкнуть спрессованное возбуждение наружу. К счастью, хозяйка позволяла Антону не спешить. Сегодня у них было достаточно времени, и Горячев пользовался тем, что наконец прекрасно понимал каждую из сторон своего удовольствия, оттягивая оргазм. Так страстная игра превращалась в соревнование: он — сопротивлялся, она — искала, как столкнуть его в пропасть.
Конечно, хозяйка все же сделала это — утекло какое-то количество сжиженного, горючего времени и полыхнуло, а Антон забился, туго сжимая ее в себе. Он рычал и поскуливал, то оседая на пальцы, мягко выжимающие его в ритме оргазма, то жестко толкаясь во влажное кольцо ладони. И как всегда первая разрядка пробудила в мышцах лишь больший голод. Антон, одурманенный, потакал бессознательной жажде — и соблазнял свою любовницу как мог потягиваясь и бесстыдно раскрываясь перед ней, пока скользкие горячие ладони гладили живот и бедра, пробирались в паховые заломы и массировали нежную плоть возле анального отверстия.
Горячев, в какой-то миг ухмыльнувшись, зажал хозяйкину руку бедрами. Ноздри щекотал жаркий воздух, и Антон чувствовал себя бесконечно одуревшим. Он еще не отупел от вожделения, но мозг плавился от непозволительных фантазий, каждая из которых, приправленная еще не угасшими в теле импульсами, была одна другой приятнее.
— Хочу тебя, — медленно и четко проговорил Антон, смакуя каждый звук, сходящий с губ — и каждый ответный. — Хочу тебя трахнуть… А ты — хочешь? Хочешь, чтобы я трахнул тебя?
Хозяйка медлила с ответом, впиваясь в крепкий захват бедер короткими ногтями. Это было требование отпустить — ее недовольство слышалось по суровому сопению, напряженному дыханию немного раздраженного человека. Заветный одобрительный щелчок прозвучал не сразу, словно нехотя, с сомнением. Но Антон улыбнулся и блаженно выдохнул, и только после этого немного расслабил бедра. Совсем немного.
— Ты меня убиваешь… Я с ума схожу по тебе, а ты еще сердишься и что-то там раздумываешь… Недостаточно хорош для такой строптивой? Думаешь, я тебя не укатаю?
И был ему отрицательный ответ да тихая усмешка как лучшая аргументация. Хозяйка была уверена, что не укатает. И даже издевательски шлепнула по бедру. Тут уже была очередь Антона зло и даже обиженно поджать губы. Однако это никак не могло стать поводом для разрыва. В крови кипел азарт. Горячев помнил каждый их уговор — и никакие самые безумные условия не могли остановить набравший ходу поезд его страсти. Конец был ясен самому: либо напролом, либо в бездну… За секунду до того, как Горячев огласил свою мысль, снова сладко сжалось пробудившееся после оргазма нутро.
— А может… — Антон задохнулся, запнулся и слегка приподнял голову. — Может, ты тогда думаешь, что сама можешь меня трахнуть?
Воодушевленно быстро и абсолютно положительно — так можно было описать ответ хозяйки. Антон радовал свою зазнобу часто, но сегодня явно как-то особенно, ибо на такое предложение она окропила прикосновениями-поцелуями все тело ниже пупка. Нежными, но короткими, словно не верилось. Антону и самому не верилось. Губы не сразу смогли повторить эту мысль — и даже не мысль, а импульс, — но Горячев слышал в теле эхо низменных желаний, которые ворочались возле крестца, бурлили в паховых венах и простреливали в самых чувствительных точках. Страшно не было. Сухой рационал в Антоне давно решил: если хозяйка ласкала его пальцами так много раз, то массажер или фаллоимитатор обычного размера вряд ли окажется страшнее. А человек, не дававший прохода девушкам и боявшийся прослыть геем, стыдливо отступал перед свободой и удовольствием, которые встречали его здесь, в этой комнате… Бал правили азарт, жажда власти и едва ли признанная, но беспощадная влюбленность, что вслепую привязала к столу и распяла грехом.
Горячев приподнялся еще чуть выше. Но вдруг его тело напружинилось, и, вцепившись руками в подлокотники, он почти сел в стремлении приблизить свое лицо к лицу хозяйки. Антон не знал точно, где она стоит — только чувствовал руки, замершие, когда он рванул наверх. И все же он надеялся, что хозяйка ощущает на себе взгляд. Тот взгляд, которым Горячев сожрал бы ее, если бы мог видеть…
— Тогда ты сделаешь это так, как хотела бы, чтобы я трахнул тебя, — голос Антона стал низким и хриплым, шероховатым. Он надеялся, что звучит сломленно, но соблазнительно. Сердце билось чаще, бедра дрожали, а внутри все переворачивалось: у них был такой уговор. Значит, Горячев станет следующим. — У тебя же наверняка есть игрушка специально для меня… А может, и для себя есть? Я бы хотел узнать, что ты делаешь, когда думаешь обо мне…
Хозяйка засмеялась и исчезла на жалкие секунды, чтобы вернуться с новыми сюрпризами. В руку Горячева лег фаллоимитатор. Антон осторожно ощупал игрушку пальцами, затаив дыхание. Он чувствовал упругую силиконовую головку, бархатистую поверхность ствола — и только теперь осознал, о чем именно попросил… Волнение охватило все существо, но не оттого, что сама мысль принять в себя нечто, должное ассоциироваться с другим мужчиной, была противна. Оно оказалось пугающе сладким, потому что самая желанная женщина уже в который раз, на новом уровне должна была сделать Антона своим. Горячев ощутил, как кровь сильнее запульсировала в паху, как горячо заныл в предвкушении член. Даже короткое ожидание топило в сладости — а что же дальше?
Хозяйка спешила. Спешила щелкнуть крышечкой тюбика, утопить Антона в сладком запахе лубриканта. Она аккуратно уложила Горячева на стол, раскрыла, и тот ощутил медленную ласку, окунающую его обратно в пучину удовольствия, в самое сердце нефтяного озера, на самое черное дно. Масляное блаженство бурлило вокруг, подогреваемое эмоцией, исходящей от хозяйки. Антон чувствовал жар желания и несломимую волю в том, насколько безукоризненно вершила она свою причудливую нежность. И ни одного шага в сторону. Ни одной капли чистой воды, пролитой на Антона.