С чем хозяйка не торопилась — с подготовкой. Долго растягивала Горячева рукой, отвлекая его на любую другую форму удовольствия. И всего было очень много: прикосновений, что отпечатывались на молодом теле, медленных пыток, сладкого и мучительного воздействия на самые потаенные места. Даже под колени добралась… Горячев выгибался, послушно раздвинув бедра, и томно ныл. Он поджимал пальцы ног и запрокидывал голову, а приподнятым тазом выкручивал шальные восьмерки. Остывшая вязкая капля предсемени дотянулась до живота. Снова Горячев чувствовал себя с хозяйкой бесстыдно раскрытым и грязным.
— Вставь, — просил он, когда уже не мог одновременно переживать и жаждать. — Вставь… Ты же уже хочешь… И я хочу…
Все резко оборвалось, и Антон на секунду остался пустым. На секунду, спустя которую его бросило в жар. Голова кружилась… Искусственный член, обдав раскаленную кожу легкой прохладой, медленно и уверенно вошел внутрь — растянул, надавил на простату, прошел даже дальше; громкий стон обжег легкие на выдохе. Горячев приподнял голову, борясь с дрожью в коленях. Он пробовал это проникновение, но вот уже снова не мог сладить с собой, и губы то растягивались в пьяном развязном оскале, то безвольно раскрывались в молящем шепоте, рожденном тупой ломящей болью и оглушающей, обезоруживающей истомой. Хозяйка дала ему немного времени, чтобы познакомиться с новым ощущением, и окунула в него с головой — рука начала двигаться. А вместе с ней и потеплевшая игрушка внутри.
— Блядь… — только и выдохнул Горячев, с хлопком уронив голову назад. Всю нижнюю часть тела — от поясницы и до самых пяток, сковала ядовитая слабость. Чаша удовольствия внезапно быстро наполнилась до краев, и Антон закусил губы, засопел, забарахтался, но прежде чем успел что-то сделать — она опрокинулась навзничь, а следом и Горячев захлебнулся оргазмом. Разрядка проходила сквозь тело шумными волнами, и он рычал, шипел, скулил, тужась и еще острее чувствуя в себе крепкий ствол имитатора. Хлопнул ладонью по влажному от пота подлокотнику, болезненно натягивая кожу под прилипшим к запястью широким ремнем…
— Не останавливайся! Не останавливайся, блядь, только давай быстрее… — плевался Антон, изламывая тело в сексуальной горячке. — Быстрее…
Хозяйка повиновалась его желанию, как делала это сотни раз. Она ускорилась. Гладила свободной ладонью живот, придерживая и контролируя Антона, и двигала второй, превратившейся в прямое продолжение искусственного члена. Хозяйка затаилась, только впитывала и впитывала чужое удовольствие, умело и осторожно манипулируя острой лаской. Зато Антон — говорил. Заведенный, бешеный, как одержимый бесом, он ревел и выл, даже не пытаясь сдерживаться, не думая и не имея никаких сил думать, есть ли у стен заколдованной комнаты пределы непроницаемости.
— Нравится тебе? Как это тебе нравится?!
Хозяйка дернулась по направлению к Горячеву, вцепилась пальцами свободной руки в бедро, вывернула его. Нравилось. Так нравилось, что требовала больше, лучше, сильнее, еще. А Антон смеялся сквозь стоны:
— Так хочешь меня?! Мокрая? Течешь уже?..
Дыхание сбилось, хозяйка напряженно выдохнула, обдавая ближнее к ней колено Горячева жаром собственного тела. А тот — дрожал, умирал и оживал вновь, чтобы простонать:
— Хорошо…
Чтобы прохрипеть:
— Хорошо…
И чтобы прошептать:
— Потому что я — скоро… Я скоро до тебя… Я — тебя…
Антонова рука дернулась навстречу хозяйке. Дернулись колени. И губы — немо дрогнули, выговаривая то, что невозможно произнести, ибо нет мысли, которая облачалась бы в слово. Тьму в голове Горячева наполнял пряный запах табака и мускуса. Хищные травы впитались в его плоть. Вновь Антон потерял себя раньше, чем силы, а в сознании ярко зажглась и затухла отчаянная надежда, что этот раз — последний.
— Антон! Подожди, — рука в перчатке упала на плечо и крепко сжала, встряхивая Горячева. — Ты слышишь? Я тебе ору-ору.
— М? — Антон поднял взгляд на Елену. Сегодня даже после отдыха, даже после ванной он был слишком потерян и погружен в себя — в свои переживания, в пустоту, наполняющую каждую клетку тела, в пропитавший кожу и волосы шлейф терпкого парфюма. Однако когда тревожное лицо Богдановой вошло в поле зрения, Горячев улыбнулся — а от плеча по телу поползло дурманящее тепло. — Что?
— Ты уже уходишь? Я просто, раз ты заехал, решила тебе тут от Кати передать, — Елена прервала фразу тем, что залезла в папку, которую держала в руках, и достала файл с пестрым содержимым. — Вот. А ты чего такой сизый, не заболел?
— Тобой? — разулыбался Антон еще слаще, но в следующую секунду почувствовал себя так, словно на него ведро льда высыпали. В глазах Богдановой не было понимания. Горячев нервно отвел взгляд, боясь сам себя, боясь того, что происходило с ним еще полчаса назад и что все это — фикция, банальная дисфория после слишком сильного переживания. Документы он забрал так медленно и осторожно, будто неверным движением боялся поранить Елену. — Ну ладно… Я пойду?
— Иди, Антон, — медленно кивнула Богданова. — Аккуратно только, хорошо?
Тот же день. Без ответа
Мрачный черный кабинет, сокрытый от лишних глаз дверьми и плотными рольшторами, украшал всего один островок света. Его теплые лапы едва доставали до края стола, едва разгоняли тьму, едва трогали бледное лицо, нависшее над раскрытым потрепанным сборником стихов. Руки обнимали книгу так трепетно и нежно, что пальцы дрожали на лезвии страниц. Угроза порезать подушечку — меньшая из всех, когда на острие чужого отношения твоя душа. А видавший виды томик Волошина, по которому легко бегал вот уже в сотый раз взгляд, жестоко вещал то, от чего перебило дыхание. То, что схватило за глотку, собралось спазматическим комом на уровне ключиц.
Обманите меня… но совсем, навсегда…
Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда…
Чтоб поверить обману свободно, без дум,
Чтоб за кем-то идти в темноте наобум…
И не знать, кто пришел, кто глаза завязал,
Кто ведет лабиринтом неведомых зал,
Чье дыханье порою горит на щеке,
Кто сжимает мне руку так крепко в руке…
А очнувшись, увидеть лишь ночь и туман…
Обманите и сами поверьте в обман.
Руки захлопнули книжку и крепко сжали в ладонях, силясь передать все свое тепло через обложку, корешок и строки. Пропитать душевным порывом каждую страничку до самой последней, самой бесчувственной, и вернуть адресату. Но не выходило. А раздавшийся внезапно скрип двери разбил ощущение единения и тонкую душевную атмосферу. И только звон тысячи осколков остался в голове после неминуемого столкновения мечты с реальностью.
— У меня есть вопросы, — не позволяя оправиться от боли осознания потери, начала Елена. Она выплыла из мрака на свет как самый мрачный образ из самой страшной сказки. — На которые я не могу найти ответа. Редкая ситуация.
Богданова нависла над столом, упершись в столешницу кулаками. И было в этом движении столько угрозы, что сам свет, испугавшись расправы, моргнул. Но руки оставались спокойны, а взгляд не уходил от женского лица.
— Что происходит с Антоном?
Тишина.
— Ты меня слышишь? Что происходит с Горячевым? Что там у тебя происходит? Отвечай мне.
Елена хлопнула ладонью по столешнице, и даже извечная трикотажная перчатка не спасла от оглушительного взрыва гневливого звука. Предмет мебели испуганно ахнул, а руки спрятали сборник стихов, как свое единственное сокровище, в брюшине пространства под офисным столом.
— Я не хочу думать о плохом. Я верю тебе, но не заставляй меня пожалеть, ясно?
Руки вздрогнули, но то был незаметный короткий импульс под плотной костюмной тканью, в которой прятались запястья. Безмолвное согласие — много это или мало — удовлетворило Богданову, и она отступила. Секундой позже хлопнула дверь, и комната ужасающе опустела, словно вывороченный наизнанку желудок несчастного, узревшего последствия аварии на чужом теле. Дрожащие пальцы добрались до кнопки выключателя лампы, и один щелчок погрузил во тьму и руки, и лицо, и книгу, и неозвученные спертые чувства, что плотной паутиной теней свисали с потолка да углов, и душу. Оставалось только мечтать, чтобы самым страшным было — порезать подушечку пальца о страничку с острым признанием.