20.03. Понедельник. Под откос
Утреннее пробуждение Антона сопровождалось тем самым ощущением амнезии, которое бывает свойственно похмелью. Разомкнув глаза, Горячев даже подумал сперва, что только очнулся после запойного проклятого корпоратива, а сюрреалистичный хаос прошедшей недели приснился ему. Однако неприятных последствий алкогольного отравления не было. Да и воспоминания выстраивались, словно засечки на линейке, ровным строем на выглаженном полотне разума.
«Я отдался ей…»
Антон усмехнулся, повернувшись на бок и зарывшись лицом в подушку. Поясницу ломило, а между ягодиц засела тупая боль от растяжения. Горячев никогда не знал меры — но не корил себя за это. Он был счастлив. Да и хозяйка оставила ему как всегда нужную мазь с инструкцией, чтобы загладить последствия их страсти. А еще — сердечко вместо каких-либо слов на записке… Антон не знал, что могло бы исцелить его лучше. Как раньше не знал, что его вообще могут так тронуть подобные глупости.
Потому-то утро, наверное, и закончилось блаженными толчками в собственную ладонь и фантазиями о том, как незнакомая, но бесконечно близкая и желанная женщина сама будит его поцелуями и прикосновениями бархатных рук, как рисует пальцами узоры на раскаленной коже и умопомрачительно пахнет тем самым ароматом, который подарил ей Горячев. Он был еще немного ближе к тому, чтобы сделать ее своей. Оставалось лишь надеяться, что теперь-то удастся найти хозяйку по запаху и духи, как помада раньше, не прольются на кого-то другого… Да и вообще — окажутся на ней, когда Антон будет приезжать на работу.
«Проснулся… =)» — отправил Горячев первое же сообщение, как только телефон лег в руку. А за ним и второе, очень серьезное — по собственным меркам, конечно же: «Теперь я знаю, как сильно ты меня хочешь и ждешь. Но поверь, даже если бы не знал, я был бы с тобой таким же страстным».
«Доброе утро.) Вчера было лучшее, что у меня было за эти годы вообще, Антон. Так что спасибо, что подарил такую возможность. И что себя подарил мне».
«Слушай, по-моему, за такое не благодарят… Это же все равно что я сказал бы „спасибо, что подрочила мне“, нет? =D Не дури. Дальше будет еще лучше. =) Когда там у вас ваше совещание? Или сразу сдашься и пощадишь меня перед начальством? =) Нет, я ради тебя по-прежнему на все готов… Но я беспокоюсь насчет того, что я такой нежный, когда речь заходит о тебе…»
«Не будет подсказки, Антон. Я не думаю, что она тебе нужна… Да и вообще заигрались мы. Пора закругляться. Я тебе не могу дать того, что ты хочешь. Я тебе вообще ничего, кроме такого вот низкого и грязного, дать не могу. Высокие чувства — это не обо мне».
«Что?» — пронеслось в голове.
Горячев сидел на кровати — и хорошо, что сидел; у него на миг перед глазами потемнело, а желудок сжался. Зябко стало. И боль вдруг — стала болью, а не шероховатым пережитком самого прекрасного дня.
«Что?» — переспросил в чате. Пальцы похолодели так, что не сразу срабатывал сенсор клавиатуры. А может, это только казалось. Может, просто не хотелось еще раз узнать ответ на запоздавший вопрос.
«Так будет лучше для тебя. Прости, что втянула тебя во все это, что так вышло. Меня ведет от тебя, Антон. Это плохо кончится для нас обоих, для тебя — особенно. Давай просто прервемся? Все остынет, а ты найдешь хорошую девушку».
«Иди на хуй», — ответил он на автомате. Ярость, словно вода сквозь течь, начала заливать глаза. Антон на миг осекся — может, это были просто переживания, может, она на самом деле не хотела ничего прекращать… Свет в сердце Горячева моргал, но он видел слова: «ведет от тебя» — он все еще верил и не мог позволить себе просто разговаривать с хозяйкой в таком тоне, даже несмотря на злость и обиду.
«Я же сказал тебе, не дури… И скажи мне, что это минутное помешательство… =) Я много лет искал. Мне только с тобой так хорошо. Да и как ты это видишь: я тебе „себя подарил“, а ты мне назад подарок вернуть пытаешься? Причем использованный? Слушай, я не неженка, но это… Пиздец».
«Да. Я делаю только хуже, — ответила хозяйка. Ей слова давались сложно, Горячев видел это в истерическом метании статуса «печатает» и «в сети». — Но тебе лучше ненавидеть меня. Это дно, Антон. Я больше ничего не могу. Прости меня. Это было так убого — обнадеживать тебя. Мне было нечего дать, но мне хотелось попробовать… Но я именно та дрянь, которая может взять подарок, воспользоваться и вернуть. Думай так. Это правда».
«Ок… Ты та дрянь…»
Антон сжал зубы. И свет погас. И боль вдруг прошла. Его в один миг будто выключили — целиком. Остался лишь окаменелый разум, мысли в котором приготовились к бою, как солдаты, не первый месяц ждавшие штурма.
«Ты мне дашь все, что надо… Мне казалось, ты умная девочка, но ты просто беспросветно тупая, если считаешь, что меня можно развернуть сейчас… Я знаю, где тебя искать. И я уверен, что уже нашел. Мне плевать, что ты думаешь, но если ты мне сейчас не скажешь, я всю вашу шарагу вверх дном переверну и из самого замшелого угла тебя вытащу, если надо будет. Плевать на контракт, можешь что угодно со мной после этого сделать. Тебе ясно?»
Антон так сжал пальцы, что еще немного — и, казалось, экранное стекло треснет. Но вместо этого заболели суставы… Он сглотнул; во рту было сухо. И ответа не дождался, бросил вдогонку:
«Сука».
========== XVII ==========
21.03. Вторник. Перелом
Ответа Антон не дождался ни через час, ни через два, ни вечером. Впрочем, только вечером он и начал ждать по-настоящему — когда гнев осел на сбитых костяшках пальцев, во вмятинах на боксерской груше и чьих-то ребрах… Когда никчемным спутником стал наполовину пустой стакан, вкус пойла в котором сносно сочетался лишь с горечью, осевшей в глотке.
«Я даю тебе время до утра, — отчаянно угрожал Антон молчащему чату. — Если ты не скажешь мне свое имя и мы не поговорим лицом к лицу по-хорошему, я все равно приду говорить. По-плохому».
Но даже утром следующего дня — он проверил, как только разомкнул глаза, — ничего не было. Попытка написать еще раз не увенчалась успехом. Сообщение висело зудящей занозой, разбухало, нарывало, но ее некому было вытащить. Хозяйка не выходила в сеть, оставив Горячева наедине со страхами, болью и несправедливостью. И погода вторила душевной смуте: не по-весеннему низкие облака громоздкими кучами висели на небе, закрывая собой солнце. Меркла дорога, люди, кроны деревьев. Перестало источать блистательный истошный свет и здание резиденции, что теперь смотрело на Горячева из-под полуприкрытых шторами окон-глазниц.
Он не знал, как доехал до сюда целым, потому что от злости едва вспоминал отжимать педаль газа. Грязь заляпала ухоженный байк и брюки для езды так же обильно, как непрошеная влюбленность — душу и сердце. И в мыслях была одна грязь.
Горячеву никак не становилось легче. В самом горле клокотала никем не успокоенная обида, — а за порогом дома она забурлила лишь сильнее, словно кто-то выкрутил ручку конфорки на максимум. Света внутри дома и впрямь не было. Оказалось, авария на подстанции — боком вышли работе пушкинские зеленые насаждения во время ночного шторма. В лишенном даже окон холле расселись на редкость тихие сотрудницы, высвечивая темноту экранами смартфонов. Антону, впрочем, свет не был нужен для того, за чем он пришел. Правда, дойти до лестницы не успел… Из-за поворота в него неожиданно влетел кто-то высокий и жесткий. Оказалось, Настя.
— Тьфу, Антоний… Ты бы хоть топал погромче, что ли, или отсвечивал чем!
Общаться Горячев сейчас точно не был настроен. Он медленно выдохнул, утрамбовывая эмоции, которые не стоило расплескивать ни на кого другого, и спросил:
— Елена у себя?
— Да не, мы с ней в серверной были, она еще там… Кстати, насчет нее…