Антон не слушал. Он получил ответ и двинулся было в нужную сторону, но Настя на удивление крепко поймала его за одежду, ругнувшись шепотом.
— Да стой ты! Я с тобой разговариваю же… Горячев, блин, ты что-то сделал там?
— Я — нет, — натянул тот улыбку на лицо и снял с себя незваные руки. — Я спешу.
— Да хорош! Мы с ней только что говорили, понимаешь? Она зачем-то спросила меня, могу ли я взломать твою личную переписку, почту, там… Спрашивала про твои «сеансы»… Я сказала ей, что ничего не знаю и не могу сделать, и вообще, у тебя же там анонимность какая-то, я сама не должна ниче…
— Настя, — перебил Антон. В голосе прорезалось давление — а голова уже кругом шла от одних напоминаний. Елена… Сеансы… Анонимность… Горячев хрустнул костяшками. Он бы с радостью вырвал эти слова из каждой глотки и выбросил в ведро. — Я иду к ней. Как раз с этим вопросом. И сам разберусь.
Лица хакерши Антон не рассмотрел — мрак смазывал черты, да и желания не было. Вырвался, ушел. Только тьму Горячев перед собой и видел: холодную, пустую, высасывающую всякие силы. Но он привык к такой. За месяцы, которые оставался ослепленным — привык. А потому, сопровождаемый лишь блеклым светом, отбрасываемым ярким экранчиком, проскользнул, так никем и не замеченный, по знакомому пути. Горячев чувствовал себя то ли вором, то ли убийцей. В сущности, просто грабителем, который пришел отнять то, чего не смог получить добровольно.
Серверная и впрямь оказалась открыта. Тесную комнатку наполнял зуд аппаратуры, которая продолжала работать (наверняка от аварийного генератора) даже тогда, когда весь коттедж оказался обесточен. Перемигивались светодиоды на рядах системных блоков — будто машины общались на одним им известном языке. А в углу возле монитора, что-то напряженно копируя и закрывая, стояла Богданова… Безупречная, как и всегда, в своей строгой юбке и пиджаке. Едва ли Горячев мог различить цвета в черноте, разорванной голубовато-зеленым отсветом. Но он знал, что этот пиджак — бордовый. Елена резко обернулась и чуть не вскрикнула, когда он подошел почти вплотную, но усилием воли подавила порыв.
— Антон, твою мать! Зачем ты так делаешь? — ругалась Богданова, разглядывая лицо Горячева. — Ты что-то хотел? Сейчас не лучшее время, видишь, в какой мы ситуации…
— Да, давай еще этой ситуацией прикройся, — усмехнулся Антон, но совсем недобро. Никогда Елена не смотрела на него ни влюбленно, ни обеспокоенно… И теперь, казалось, только боялась. Горячева наизнанку выворачивало от мысли, что у нее хватает сил даже теперь делать вид, будто между ними ничего не происходит. — Чего я хотел? Хочешь знать, чего я хотел?
Ответ ему был не нужен. Антон схватил Елену за правую руку, сразу же пережимая сухожилие и выворачивая запястье так, чтобы нельзя было безболезненно вырваться. Низкий прием — использовать свои навыки борьбы против беззащитной женщины, чтобы зажать ее в угол… Но Горячев не знал, что еще ему делать. В своем рыцарстве он уже потерпел поражение.
— Я же с самого начала думал, что это ты… Эти перчатки, а потом — ну, конечно, — это ебучее кольцо…
К перчаткам он бы тоже подобрал какой-нибудь унизительный эпитет — тонкая лайка плотно обхватывала ладонь, да еще и на запястье фиксировалась пуговицами. Задача Антона оказалась сложнее, чем он рассчитывал. Но Богданова не вырывалась, нет. Только окаменела, ощетинилась.
— Отпусти меня, Антон. Я тебе не девочка из твоего двора, слышишь? Отпусти, иначе я тоже покажу зубы, и мы посмотрим, кто из нас сильнее. Какого хрена ты несешь? Совсем поехал головой со своими… — она не договорила, оборвав мысль.
— Заткнись!
С треском отлетели пуговицы, звонко ударившись об один из металлических корпусов. А Горячев, как хищник — когтями, пальцами забрался под край перчатки и впервые рванул на себя.
— Ты, конечно, сучка… Что, свадьба скоро?! — он рассмеялся. — Стремно стало или наконец совесть замучила? Нет, я и раньше знал, что вы, бабы — просто мрази мелочные… Но ты, блядь, все рекорды побила…
— Антон! — Елена округлила глаза и забилась, вырывая руку. Без толку. Горячев поймал, перехватил удобнее. Стол за ними пошатнулся, когда Богданова ударилась о него бедром, а Антон — коленом. — Прекрати, идиот! Да что я тебе сделала?! Что? Я не понимаю тебя, о чем ты? Антон, пожалуйста! Это за цветы? За что это? Я же тебе сразу сказала про свадьбу! Я тебе ничего не обещала!
— Да… Да прекрати ты… Обещала ты достаточно. Только пиздела больше!
И наконец перчатка отошла от кончиков пальцев, Антон захватил ее в кулак — и потянул… Сердце изнутри ломало ребра. Он так ждал этого момента — но как же блядски больно и мерзко становилось от того, чем все обернулось. С хлопком Горячев швырнул перчатку на тот же самый компьютерный стол. Он все сжимал запястье Богдановой, все смотрел ей в глаза. Одно хотел там увидеть — вину. Может быть, слезы. Все что угодно — лишь бы знать, что хоть капля ее сожаления была правдива.
— А я — нет.
Антона пробило. Заходили ходуном руки, но все же через силу он поднял ладонь Елены, сдавшейся от боли. И прижал ее к себе, прямо к груди, сверху накрыв своей…
Тотчас же сердце Горячева остановилось вновь. Он чувствовал не нежное полотно женской кожи, а зазубрины шрамов да шероховатость, свойственную старому ожогу. У Богдановой на глаза навернулись слезы, но то были горькие капли обиды, досадной случайной боли, которой она не заслуживала. Страшное воспоминание, поднявшееся из недр души, всколыхнувшееся роем черных мух, потревоженное Горячевым, исказило красивое лицо; оно сделалось острым, злым, жестким. Елена сняла вторую перчатку, зацепившись зубами за кончик пальца, чтобы после поднять руку на уровень Антонова лица. Теперь он не только чувствовал, но и видел: кисти Богдановой были травмированы. И подушечки пальцев, которые она положила на щеку Горячева, которыми гладила — кусались, цеплялись, как колючки самого терпкого шиповника.
— Доволен? — Елена мелко дрожала, и ее голос резонировал, звенела в интонациях сталь. — Ты это хотел увидеть? Что у меня под перчатками? Что я прячу? Я не пойму, зачем ты это сделал, Антон… За что ты так со мной?
Он только и смог, что головой мотнуть, отрицая все и не веря. Ошибся… Все это было какой-то отвратительной шуткой, которую совсем другой человек вероломно сыграл с ними обоими. Ярость отступила так быстро, будто и не было ее вовсе, и вот уже Антона задушило раскаяние, которое должен был испытывать не он — а та, которая так и осталась сокрытой в четырех стенах и за семью замками в своей самой высокой башне.
— Прости, я не… — Горячев отнял руки и отступил на полшага, не отрывая взгляда от Елены. — Я думал, это ты…
Богданова молчала, пряча ладони в сгибе локтя. Она уперлась взглядом в безобразно развороченную перчатку.
— Уходи. Пожалуйста…
Антон не мог ей возразить. И спросить ничего не смел. Сперва — Эля, теперь — она… Горячев не знал, какова во всем степень их вины и боялся продолжать судить. Он так обезумел от тоски, что сам причинял боль другим. Молча развернувшись, Горячев вышел тем же путем, так же тихо — сквозь ни капли не рассеявшуюся тьму, в которой был не более чем собственной тенью. Жарко было от крови, хлынувшей в голову, и больно от зияющей пустоты в мыслях.
Горячев хотел уехать. Но когда пришел в почти пустой гараж (здесь стояла только машина Богданова и чья-то еще), понял, что не может удержаться на ногах. Ключи выпали из трясущихся пальцев. Здесь же, рядом со своим мотоциклом, Антон рухнул на узкую бетонную ступеньку, сжавшись в незаметный комок. Он чувствовал себя никчемным. Выброшенным — и не справившимся даже с тем, чтобы доказать свою силу и волю.
Пришла злость на себя самого, а потом — истерика. В беспамятстве Горячев достал телефон и открыл проклятый диалог с белыми руками — он хотел просмотреть, перечитать все, все восстановить и вспомнить. Что Антон мог пропустить? Как можно было обставить все так, что он думал на Елену? И зачем? Мог ли он понять раньше, что следует уйти?
Не мог. Глаза находили лишь прежнее счастье и доверие друг к другу, идиллию, которой Горячев не знал никогда и ни с кем — только не в том, что касалось свиданий, отношений… любви. Он видел собственные слова и признания со стороны, но до сих пор знал, что не врал. «Я ни о ком не мечтал так» — «я ради тебя на все готов» — «я тебя найду и сделаю тебя своей». Видел Антон и ответы хозяйки. Скромные споры, в конце которых она все равно соглашалась, и сладкие уговоры, в которых сулила ему блаженство, и провокацию, на которую Горячев пошел так легко, даже если ей не суждено оказалось свершиться, и полный чувства вопрос: «Ты мне веришь?»