Антон не знал, как мог не поверить тогда и что с этой верой делать теперь. Когда перед глазами одно за другим выстроились слова — от «я даю тебе все, что могу» до «я больше ничего не могу тебе дать», — он, окончательно убитый горем и стыдом за все свои решения, с ненавистью швырнул смартфон на бетон. С шарканьем тот проехал на полметра вперед. Сухо хрустнуло разбитое стекло.
Сегодня жалкого поражения Горячева не могли увидеть даже глаза камер видеонаблюдения. Обняв себя руками, он опустил лицо в колени и просто зажмурился, спрятавшись от подземного холода парковки, от самого себя. В небытие.
Минута шла за минутой, и они превратились в часы. Во всяком случае, так показалось, когда телефон, что оставался лежать на бетонном полу, ожил. Звякнуло встревоженное сообщение. Затем еще одно. Антон, очнувшись, какое-то время смотрел на мобильный, как патологоанатом на покойника, который вдруг стал шевелиться. Буря внутри улеглась, остыла, оставив лишь раненое полотно. Горячев, набравшись одного только упрямства, поднял телефон, отряхнул. На рассеченном сеткой трещин экране загорелся все тот же чат. И новое сообщение — в нем же.
«Антон, — писала хозяйка, игнорируя все, что было сказано Антоном утром, — давай ты сейчас придешь ко мне? Сам. Один. Я открою тебе, когда ты наденешь повязку на глаза. И мы поговорим. — Она не извинялась, не оправдывалась, не проявляла жалости. Было ли это актом очередной бесконечной жестокости или ей было так же страшно? — Я обещаю, поговорим. Если ты сможешь со мной разговаривать».
Еще несколько минут Антон молчал, хмурясь. Он пришел в себя, встряхнулся — а значит, ему хватало сил уехать. Но зов хозяйки даже теперь работал, как манок. Что-то в легких корчилось, ныло от желания узнать, что она ему скажет. Стоило думать, что это Елена оказалась причиной нарушенного молчания. Горячев и сам знал, что переступил черту. Самой разумной целью — и итогом — предстоящего разговора было то, как быстрее и аккуратнее завершить работу, а после покинуть компанию. Антону мучительно смешно было думать, что именно ради этого он впервые услышит голос хозяйки… Если разговор в ее понимании вообще подразумевал что-то иное, нежели вопросы Горячева и щелчки вместо ответов.
«Ок».
Пустое согласие. Терять все равно уже было нечего: если впрямь ненавидеть и уходить, Горячев хотел получить для этого как можно больше причин. Чтобы бессмысленная рана внутри наконец истекла кровью до конца и покрылась коркой. Антон стоял перед проклятой дверью в таком же темном, но уже совершенно пустом доме через пять минут. И повязку на глаза наложил добротно, как следует — не из послушания, а лишь ради того, чтобы легче было потом забыть.
Сложно поверить, что буквально два дня назад посещение комнаты было чем-то светлым, безоблачным и мягким. Образ женщины, обитающей в ней — почти святым посланием через серые будни, ярким воспоминанием в монохроме событий; сладким, как мечта, и соленым от невозможности воссоединения. Руки хозяйки, которая поймала Горячева сразу после того, как открылась дверь, сегодня были холодны до ужаса, и теперь Антону пришлось поверить, что ее сковали не меньшие эмоции. Такая спокойная обычно, расчетливая и легкая в решениях, сегодня загадочная избранница ощущалась тяжелее грозовых туч. И если Горячев мучился от боли, то она мучилась тоже, но природу этого чувства сложно было осознать, вообразить и принять. Она усадила Антона. Долго маялась, думала, но все же связала Горячева по рукам. Тот не воспротивился, только усмехнулся едко — как и должно, когда видишь плохо сыгранную пародию на былой шедевр. Следующий звук — стук ножек табурета о пол. Скрип мебели; хозяйка села напротив. Ее несмелые прикосновения накрыли руки Антона, и теперь особенно явственно ощущалась разница между ней и Еленой. А тот до белизны сжал пальцами края подлокотников, чувствуя, как к горлу снова подступает едва ушедший ком.
— Ну? — выдавил Горячев, раздражаясь тем сильнее, чем больше росла слабость в сердце. — Я пришел. Слушаю. Говори.
Хозяйка вздохнула. Еще какое-то время она исступленно гладила Антона, обнимала пальцами запястья, набираясь решимости. Она касалась его так, словно это было в последний раз. А может, и правда — было. Затем рука потянулась за повязкой, так и не проронив ни звука. Когда хозяйка стала ближе, Антон услышал, как дребезжит дыхание в ее грудной клетке, как срывается неоконченным каждый выдох. Не сразу он понял, что и сам стал захлебываться, погибая от нежданной близости — не понимая больше, чего ожидать. Зажмурился… Пелена пала.
— Смотри, — необычайно грубо прозвучал в предвосхищающей развязку тишине мужской голос. Горячев, вздрогнув, распахнул глаза. «Смотри», — это было все, на что хватило Льва, который не мог поднять взгляда на Антона. «Смотри», — как последний отданный приказ перед тем, как иллюзия оказалась разбитой его собственными руками.
Антон резко подобрался на стуле, испуганный появлением Богданова. «Из-за меня теперь проблемы у начальства. У меня с ними проблемы». Неуютно стало оттого, что Горячев связан — в немом вопросе он повернул голову влево, насколько мог, надеясь увидеть за плечом виновницу всего. Но там никого не было. Дернувшись, метнулся вправо, — однако и тут взгляду представала пустынная полутемная комната, в которую свет проникал лишь через узкие щели — белые ореолы окон за плотными шторами. Во рту стало горько. Горячев шарил взглядом по пространству, но в глухой тишине находил только странно смотрящего куда-то сквозь него Льва.
— В чем дело? — не выдержал Антон, чувствуя, как теряет над собой контроль. — Развяжите, Лев Денисович… Это бред какой-то… Я не виноват…
Истерика ударила под дых. Горячев остановил остекленевший взгляд на двери, которая всегда оказывалась заперта — так же и со стороны серверной, как говорил Роман. Висок прострелила мысль: Елена знала, кто встречал Антона в этой комнате; очевидно, знал и Лев. После всего, что здесь случилось — этих исчезновений, загадок вокруг Богдановых, их неясной вражды с кем-то, — Горячева схватила паранойя. Им могли просто манипулировать. Поймать на легкую удочку для глупых и смелых мальчиков со склонностью к неоправданному геройству. А он своим буйством сломал все…
— Не было никакой женщины, — услышал Антон голос сбоку и почувствовал, как плывет пол под ногами. Ему даже показалось на миг, что захлопнулась уже запертая дверь — или что-то за ней. А может, это просто последняя законченная мысль оборвалась с болезненным треском.
— Ты ее себе придумал, а я не смог тебе отказать. Боялся, что потеряю, — Лев не окончил мысль, выравнивая дрогнувший голос. Он молча достал телефон, чтобы показать телеграм, переписку, единственный недавно активный контакт — Антона. Тот долго обходил зрачками экран, отказываясь на нем фокусироваться. Мутило. — Я тебе ничего не сделаю, Антон. Тебя не обидят, правда, это просто… Это все я. Я придумал психологическую терапию, я все это смог организовать, я был с тобой все это время… Ты со мной переписывался… И все, что было, было между нами, — монотонно вываливал Богданов, делая над собой усилие каждый раз, когда приходилось открывать рот. — Я не мог сказать правду, ведь я не был женщиной, а потом… Потом ты подумал на Елену. Мне жаль, Антон.
Горячев непроизвольно стукнул пяткой. Не топнул — он вообще не контролировал свое тело. Тик заставил целиком сжаться, на одну секунду подобрав под себя ноги и наклонившись корпусом вперед. Антон сморгнул… Лоб рвался от напряжения и боли. Ответить ничего не выходило — и не вышло бы… Лишь хватать и хватать ртом воздух, чувствуя, как тошнотой накатывают одно за другим, будто в замедленной перемотке, воспоминания. Горячев подергал руками — впустую. Тогда они безвольно обвисли, и сам он обмяк. Вниз, на пол между колен — его и Богданова — полетела вымученная раскаленная капля.