28.03-2.04. Взгляды
Неделя обещала быть интересной. Но впервые за долгие годы ядро этого интереса состояло не в работе или своеобразном хобби, а в Антоне. Богданова не больше занимали договора и финансовые схемы, личности партнеров заставляли зевать, на совещании по теме новой линейки косметики он отвлекался и перечитывал переписку с Горячевым, подмечая для себя новые детали, раздражал Елену постоянной отстраненностью. Только теперь сестра не предъявляла претензии лично, не кричала, не била кулаком по столу, а писала официальные заявления-предупреждения с печатью и подписью. Что-то вроде: «Уважаемый Лев Денисович, на собрании 28.03 вы не выполнили следующие пункты». До двадцатых в линейке нумерации Богданов даже не дочитывал — это было бесполезно, да он и сам все знал.
Молодое поколение, к которому Богданов себя уже не относил, было похоже на сборище эксгибиционистов с синдромом гиперопеки. Только теперь в роли мамки-гусыни выступал интернет. Множество анонимных извращенцев обожали выворачивать жизни наизнанку, вывешивать все грязные портки напоказ, взбираться на самую высокую горку и махать ими до ломоты в руках, пока кто-нибудь не заметит неоцененную звездочку на небосводе грязной лужи. Мол, смотрите-ка на меня, куда я залез и что умею. Антон не был исключением в том, насколько информация о нем оказалась доступной (хоть и оправданно в целях саморекламы для работы) — Лев просто проверил ник в телеге. Так Богданов нашел «ВКонтакте». Вся информация о Горячеве аккуратно, дозированно и по полочкам лежала на его личной страничке. Даже стараться не стоило.
В доступе у Антона была и работа (паблик PR-агентства, причем весьма облагороженный), и друзья (что неудивительно, ведь каждый из них так или иначе должен был находиться близко к своей аудитории), и увлечения (где еще собрать сообщества по теме своих хобби?), и информативная новостная лента. По странице Горячева вообще хорошо было видно, какой он пиарщик — Лев не удивился бы, если бы узнал, что тот публикует заказуху на своих аккаунтах. В среду — собрался идти на открытый лекторий по истории Серебряного века. В пятницу — выложил информацию о каком-то концерте, на который сам не мог пойти, но очень рекомендовал другим. Сходил куда-то поесть — написал о месте. Посмотрел фильм — посоветовал или откритиковал.
Инстаграм пестрел фотографиями. Горячев любил снимать — особенно еду и городские виды. Антон много ездил по области на мотоцикле — показывал знакомые пейзажи. Среди последних фото был и Пушкин, и даже спрятанный за соседним домом коттедж Nature’s Touch, не выданный ничем как место работы — зато представленный с необычайной поэтической изобразительностью. Но цеплялся взгляд, конечно, не за красивые закаты — привлекательные, но привычные, — а за снимки и видео с самим Горячевым, который, помимо прочего, совсем не стеснялся оголяться на камеру. Камера его любила. Обнаженный развитый торс — говорящий сам за себя результат спортивных упражнений. Загорелая даже в холодное время года кожа — чудесное проявление генетики, пропущенной сквозь любовь к водным играм и солнечным ваннам. Но больше всего Льва удивила скромно помещенная между яичницей и декорациями в «Бермуде» карусель снимков явно с рекламной фотосессии нижнего белья — судя по комментарию, трехлетней давности, когда Горячев и сам успел поработать моделью.
«А где фото в джоках?» — спрашивал его Влад под постом. Антон кокетливо отвечал: «НЕ НАПОМИНАЙ =))))».
Впрочем, Горячев почти на каждом снимке так шаловливо стягивал с себя трусы, так бесстыдно-соблазнительно выгибался, что большего и не надо было. А вместе с ювелирной работой фотографа, подчеркнувшего каждый волосок на животе, каждую черточку и точечку в рисунке кожи, тот Антон из прошлого и теперь представал перед Богдановым как живой. Лев мечтательно вздохнул, улыбнулся экрану телефона, отметив про себя, что Горячев-то горячий… «Ну и я ничего, — успокаивал себя Богданов. — Ну постарше немного, да, так это же только лучше. И вкус у меня хороший, все дело в этом».
Что примечательно, в двух главных соцсетях Богданов не нашел никаких следов активного общения Антона с девушками, никаких фото с бывшими (кроме Алены — и то не дальше невинных поцелуев в щечку) и никаких групп со знакомствами. На публике Горячев был стерильно приличным, — если отмести тонны репостов с сексистскими шутками в твиттере, — и совершенно закрытым для романтических знакомств. Возможно, он настолько ценил свое личное пространство. Но в это верилось с трудом при виде идиотских домашних инсталляций из грязных носков на вешалках — а именно такого содержания были последние сторис, в которых под бойкую танцевальную музыку Антон с Владом представляли «Первую Питерскую квартирную выставку наивного искусства, посвященную расставанию с циничными бабами». Богданов улыбался и этому, про себя отмечая: «Как дети». С другой стороны, от пергидрольно белобрысого парня в странной одежде и его лучшего друга ничего иного Лев не ожидал.
Исследование пришлось приостановить на время приезда важных китайских партнеров. В холодном электронном письме Елена сообщила, что оторвет Богданову «все, что их отличает», а потому Льву пришлось собраться и отправиться на работу во всеоружии и всевнимании. Среда — середина недели, а мозг истерично отказывался наполняться прагматичными мыслями. Зато исправно работал улей, и все Богдановские пчелки ползали по углам резиденции, тихо-тихо перебегали из кабинета в кабинет, чтобы не потревожить делегацию важных гостей, занявших холл. Переводчик скалился и кивал, как китайский болванчик, в тон круглолицым партнерам. Лев скучающе уставился в одну точку на лбу мужчины в летах, слушая странную речевую пародию на язык, что был больше похож на говор персонажей из компьютерной игры.
— Они говорят, — тянул улыбку переводчик, наклоняясь к Богдановым, — что они не будут транспортировать сырье на наших условиях. Их вообще не интересует экспорт в Россию сырья, только готовой продукции — или вторичное производство.
— Себя же они экспортировали, — злилась Елена. А Лев вдруг осознал, что в его росте поместилось бы два с половиной китайца. А в сестре — всего два с одной головой. Ну, может, еще плечи — но это последнее слово. Переводчик, судя по росту, был замаскированным жителем Восточной Азии. И тут тычок в бок острым локтем отрезвил Льва.
— Скажите, что тогда они зря приехали и потратили кучу денег на сделку, к которой не были готовы. Пускай говорят сразу, чего хотят, и не тянут кота за яйца.
Переводчик залопотал что-то на непонятном языке под яростное шипение Елены: «Только не про кота!»
В стороне раздалось приглушенное хихиканье. Повернувшись, Лев заметил у стены, за раскидистой пальмой, Настю, которая, казалось, была настолько бесстрашна, что весело обсуждала с кем-то дела начальства в непосредственной близости от директора, заместителя и официальных гостей — несомненно, не позаботившись о костюме. Заметь это Елена (но она слишком нервничала из-за нескладных переговоров и даже не смотрела по сторонам) — получился бы небольшой ядерный взрыв. Однако Богданов был единственным свидетелем шалостей самых неординарных своих сотрудников, и Настя, жестом показав ему «о’кей», с пониманием сдвинулась за пышную высокую зелень. Только тут стало понятно, с кем именно она говорила… Между зеленых остроконечных полос, на которые делились пальмовые листья, блестел прямой, прошивающий насквозь взгляд темно-серых глаз. Горячев. Он не отвернулся и не ушел глубже за укрытие, заметив встречное внимание. Только смотрел, смотрел, смотрел — тяжело, пронзительно и испытующе, даже почти не мигая. Лев глубоко вдохнул и медленно выдыхал, пока ощущение страха и болезненной уязвленности не прошло. У Богданова ведь все еще было разбито лицо, хотя ради встречи сестра измазала его тональным кремом с ног до головы. Казалось, теперь ссадины болели только сильнее. И сердце ныло. Но что делать? Отвести глаза? Льву виделось это почти слабостью. Смотреть до упора и переглядеть наглеца? Тогда он отвлекся бы слишком надолго и мог упустить все детали сделки. Богданов решил натянуть улыбку — ему казалось, что приветливую — и подмигнуть Антону. Сердце забилось быстрее, истерично метались в голове мысли о том, что он все окончательно испортил еще раз. Горячев недоумевающе выгнул бровь. Тут же, резко отвернувшись, он что-то быстро сказал Насте и зашагал прочь.