— Лев. Лев! Лев, серьезно, если ты продолжишь в том же духе, я буду с тобой разговаривать с помощью асфальтоукладчика! — шептала Елена.
— Это тоже передать? — спрашивал переводчик. Богданов поверженно вздыхал.
— Нет!
Дальше дни целиком складывались из случайных пойманных взглядов. Больше из этого времени Лев ничего не помнил, не мог удержать в голове бесполезной рабочей суеты. В кабинете он тупо смотрел в двери, ожидая, что Горячев в них войдет. В холле — ловил взгляд прохожих коллег, чтобы наткнуться случайно на Антона. В конце рабочего дня долго стоял в курилке, обсуждая с охраной качество обслуживания их фирмы, но на деле — ждал… Это начинало становиться самоцелью, болезненным наваждением, бесконечной недостижимой мечтой. Лев перестал проявлять к Антону знаки внимания, перестал здороваться и улыбаться ему, однако не перестал грезить, как случайно столкнется с серым взглядом глаз, которые теперь хоть и не были сокрыты повязкой и которые не нужно было представлять, фантазируя наедине с собой, но все еще смотрели до безумия предвзято. Вот они — красивые, живые и бесконечно холодные только по отношению к Богданову. Это убивало, но Лев был сильнее собственных чувств и сомнений.
Вместе с тем как у Богданова появилась заноза в сердце, она стала изменять не только его мироощущение. Все вокруг преображалось. Поползли сплетни, жаркие обсуждения, даже ставки. «Гляньте-ка, опять Лев тут. Что, работать начал? — извивалась от остроты собственного яда Тоня. — А то постоянно тут торчит, глаза мозолит». Возразить Льву было нечего, ведь он действительно просто мозолил глаза. Работать-то работал, получал от Елены в три раза больше обычного, внезапно наладил отношения с подчиненными, похорошел, принарядился. «Начальнику кто-то лицо начистил, а он вдруг больше на человека стал похож, — шептали по углам. — А наша священная корова, Антон-то, больше ни слова о нем!» Все менялось. А Лев не хотел отслеживать этих перемен, только ждал, как наркоман дозы, прекрасного и такого серьезного взгляда. В голове да на языке крутились тысячи вариантов извинений, признаний, мольб. Отяжелела на сердце недосказанность, но Лев все искал знака от Антона. Ему бы хватило одного движения, полунамека, полутона, что Горячев не ненавидит. Что есть еще шанс. И Богданов сорвался бы покорять новую вершину. Это он умел лучше многих.
Пятница наступила незаметно. В последний день марта мало кому хотелось работать, поэтому, чтобы не видеть безобразников-подчиненных, Лев с Еленой провели весь день в ее кабинете. В основном за договорами и в бесконечном морозном молчании, но Богданова немного потеплела за неделю. Или просто выорала все, что могла — кто разберет этих сильных женщин. Особенно сестер.
— На этой неделе хорошо поработали, — начала Богданова. — И ты молодец, когда голова не забита всякой ерундой твоей.
— Угу, — Лев перелистнул документ. В воздухе витали запахи свежих чернил, гремел принтер, скрипели о бумагу ручки и иногда громыхала печать. В открытое окно дул относительно теплый ветерок, разбиваясь о спину Богданова.
— У меня эти твои сотрудники, конечно… Уже в печенках сидят. Знаешь, что учудила эта ваша Настя? Несносная же особа! Кричу, значит, на нее во вторник на тему того, что она ходит в странной обуви. Говорю ей одеться нормально. А то что, говорю, в следующий раз в тапках придешь? И что ты думаешь?
— Пришла?
— Да! Это нормально вообще? Ничего не слышит, все по-своему делает, — жаловалась Елена, прерываясь только тогда, когда хлопала печать. Так могло бы продолжаться и дальше, если бы не сила, которая уже давно нарушала весь привычный порядок вещей.
После исполнительного стука в кабинет ввалился Горячев — очень запыхавшийся, растрепанный, спешащий. Буквально в два шага он оказался у стола Елены, даже не заметив Льва, и с хлопком победоносно обрушил ей на стол какой-то пакет.
— Все… Еле успел, — выдохнул он. — Надеюсь, ничего не помял. У меня, как назло, бензин кончился, там еще стоять пришлось, перекрестки ебуч… конченые в смысле. Но они все договоры подписали — и вот все тут.
— Ты мой герой, Горячев! — обрадовалась сестра, хлопнув в ладоши. — Какой ты молодец! Бензин восполним.
А Лев сидел, напряженно опустив глаза в стопку документов. Вот, казалось бы, лучшая возможность. Но он так устал терпеть теплое отношение к Елене и обратное — хоть и заслуженное — к себе, что под конец недели не осталось сил. Богданов снова так погрузился в мысли, что не сразу понял, как разговоры в кабинете стихли, а заменило их долгое выжидающее молчание. Оказалось, Антон обернулся — и взор его тотчас же осел на лице Богданова. А Елена… Елена молчала, испугавшись, что невольно свела на одной территории людей, которые больше не должны были встречаться. Лев поднял глаза и уперся в Горячева. Просто смотрел и ждал. Ведь он со своей стороны уже делал первый шаг.
— Здравствуйте, Лев Денисович, — отчеканил Горячев и вздернул подбородок. А затем его внимание снова целиком вернулось к Елене. Они продолжили. Как ни в чем не бывало продолжили, если бы только не предупредительные переглядки сестры: «Не наделай лишнего». Лев и не наделал бы, ибо оцепенел и только коротко кивнул в ответ. Он ругал себя, ругал за почти мальчишеское поведение, за смятение, за такую глупую реакцию и за радость, которую испытал от одного короткого акта внимания. Но вот Антон ушел, а Елена остро смотрела на Богданова и барабанила пальцами по предплечью.
— И что это за взгляд был?
— Какой? — беззаботно ответил Богданов, вдруг перепутав стопки с готовыми документами и свежими.
— Ну вот этот вот, только что. Щенячий такой.
— Не понимаю, о чем ты.
— Лев… Мы с тобой договаривались. Чтобы я не видела, что ты на него даже смотрел, ясно?
— Ой, нужен он мне, — фыркнул Лев, отмахиваясь от назойливого внимания сестры. — Он со мной поздоровался, мне что надо было, отвернуться? Со столом здороваться?
— Не трогать и не смотреть, — пригрозила Елена пальцем. — Он еще зеленый совсем, а ты его такому стрессу подверг.
— Я не трогаю и не смотрю. Вообще. Мне неинтересно, — раздраженно вздыхал Лев. Елена удовлетворилась таким ответом и продолжила работу, с упоением рассказывая о Насте. А Богданов себя успокаивал: «Ну, я не буду трогать или смотреть, я буду ему писать… Этого никто не запрещал же, верно?»
Когда Лев наконец смог остаться наедине с собой, за окном уже расцветало субботнее утро. Он слышал заливистые птичьи трели, немного раздражающий скрип качели во дворе, ругань и смех, лай собак. В хорошую погоду люди стремились на улицу, чтобы продышаться, отряхнуться от будничной пыли, но только не Богданов. Лишь разлепив глаза, он сразу полез смотреть, чем занимается Антон. И увидел то, чего не хотел бы увидеть после столь обнадеживающего приветствия в пятницу. Горячев сообщил на своей странице, что вечер весело провел в «Бермуде», а на выходные намеревается уехать в неизвестном направлении. Лев выключил экран, безвольно уронил телефон и руки себе на живот. «Значит, развлекается, — зудело в голове. — Даже не скучает. Даже не думает… Наверное, я для него действительно извращенец-пидорас? Не больше?» На грудь словно положили тяжелый камень, и Лев все никак не мог с ним вздохнуть во все легкие. Ревность прошила неаккуратными стежками живую плоть манерой закостенелого маньяка, который решил прикрепить сердце к позвоночнику. Но Лев же смотрел на него, а Горячев не отводил взгляда. И зачем здоровался, зачем цеплял живую еще рану? Из вежливости? Вот так взять и проткнуть своим вниманием человека, что бабочку булавкой — коллекционеру, из вежливости?
— Лучше бы пришел и делал вид, что меня нет. Пакостник…
В смятении и под гнетом выбора Лев провел до обеда. Открыл телеграм, чтобы проверить, не удалил ли его Антон. Не удалил. Странно. Горячев делал множество совершенно нелогичных поступков, которые Богданов никак не мог трактовать для себя однозначно плохо или однозначно хорошо. Вроде, жестоко обошелся со Львом, но то и дело опрокидывал с легкой руки крошки надежды на пол. Или Богданов просто хотел в это верить? Видел то, чего нет, как Антон в нем видел женщину?