Взгляд невольно упал на томик стихов, который подарил Горячев, а рядом с ним — на фотографию нестандартного формата. Она была согнута пополам, отчего и стояла на полке самостоятельно, без рамки. Светлое пятно памяти на черной мебели, где Лев моложе на семь лет стоит и улыбается вовсю. Стоит один, счастливый, в дурной цветастой футболке с принтом какой-то идиотской группы, ведром сладкого попкорна и чистой кожей на шее, щурится на солнце. Таким счастливым спустя эти семь лет он был только однажды, когда в его жизни появился Горячев. Когда будни вдруг перестали быть пресными, когда каждый день был наполнен страстным стремлением куда-то, к чему-то, зачем-то. Деньги, как ни удивительно, такого не давали. Статус — тоже. И даже странное увлечение Льва приносило лишь страх и паранойю. Работа и деньги — это вообще не про жизнь, это только средство к существованию. Бездушное и холодное, как внутренности дохлой рыбы, свиные кишки, коровья печень. Жить ты без этого не можешь, но этим жить — невыносимо. Лев жил. Слишком долго.
Решился Богданов только вечером. Решился крепко, уверенно, начал печатать. И через час, ровно в девять, отправил первое свое сообщение:
«Антон. Ты так меня и не выслушал, а я должен перед тобой объясниться. Обязан. Я не могу выбросить тебя из головы так просто, и даже если ты уже смог это сделать, мне все равно хотелось бы поговорить. Наверное, если бы я услышал такое лично, в здравом холодном уме, мне бы было легче поверить. Я правда прошу меня простить, я бесконечно перед тобой виноват — я знаю. Я знаю и то, что для тебя оказалось болезненным все это… Я далеко зашел с тобой. Так далеко, что не справился с управлением, хотя был уверен в себе. Меня к тебя тянуло и тянет непреодолимой силой. Все начиналось как игра. Ко мне часто приходили люди со своими фантазиями, просто реализовать больное прошлое, непрошенное настоящее, что угодно. Я не понимал, что в твоем случае это не было фантазиями! Что ты видел человека, искал человека. А когда понял, не смог отказаться, ведь иначе ты бы отказался от меня… Я прекрасно понимаю, как отвратительно это звучит. Но все это, весь этот обман не потому, что я урод моральный. (Или поэтому, я уже не знаю.) Просто мне очень сложно строить отношения, у меня тяжелый груз за спиной, о котором я мог бы, если бы ты согласился, тебе рассказать. Мне было невероятно сложно тебе признаться, когда между нами начала возникать симпатия. Ибо ты же повернут на женщинах… Ну как ты себе это представлял? Ты мог подорвать мою репутацию, мог нанести вред компании, себе, моим людям, своим людям, мог что угодно, Антон. Я сам понаставил перегородок и сам в них же запутался. Прости меня. Я ошибся. Я измучен, но без тебя совсем не могу. Хоть бей меня, хоть режь».
Сообщение оказалось прочитанным не сразу. Только в два часа ночи — после того как в инстаграме засветились несколько фото откуда-то с озера, с базы отдыха с этими деревянными домиками, маленьким причалом, большим костром, — Антон появился в сети. И не пробыл там долго. Ровно столько, чтобы можно было прочитать все и уйти. Через час после Богданов отчаялся. Выпил успокоительного столько, чтобы можно было уснуть крепко и без снов. Лев не врал Горячеву; он начинал терять равновесие.
Утро Богданова, однако, началось раньше, чем сработал будильник. Телефон коротко завибрировал возле подушки. И на экране — уведомление:
«Я умею отличать хорошее от плохого…»
Лев громко сглотнул, приготовился к самому худшему, протер рукой глаза, чтобы лучше видеть, и открыл сообщение.
«Я умею отличать хорошее от плохого. И остался, чтобы закончить здесь все дела, потому что хорошего было больше.
Не знаю, насколько ты это понимаешь, но я тебе доверял. Свое тело, свои мысли, свои чувства. Даже свою дружбу я тебе доверил. И для меня очень много значило это. Я очень благодарен до сих пор, конечно, не пойми меня неправильно.
Но на прошлой неделе, поверь, я блядски боялся, что первым делом пинок прилетит по Лехе. Типа — „я тебя породил, я тебя и убью“, знаешь? Потому что до этого я ДОВЕРЯЛ. ЦЕЛИКОМ. Я, блядь, самых близких людей подвязал на тебя, чмо тупое. Я, конечно, не ты.
А еще я тебе всегда говорил целиком всю правду. В том числе о том, что готов на все. Как ты думаешь, как сильно я должен был тебе доверять и хотеть тебя, когда готовился сидеть с вибратором в жопе перед руководством и хер пойми кем еще? Ну точно сильнее тебя.
Я, к слову, записал на диктофон весь тот пиздец. И не то что не передал его никому на пару с контрактом, на пару с данными, что никому ты не сдаешь никакое помещение и не занимаешься никакой психологической помощью официально… Даже сам не слушал. И я клянусь, что удалю запись следом за этой перепиской, как только закончится трудовой контракт. Пока так, чисто для подстраховки. Потому что без понятия пока, как вести диалог с человеком, который не знает, где заканчиваются границы его „я“, чтобы так врать и менять свои решения.
Рад, что тебе хватило духу написать. И зла держать не буду, и даже буду спать спокойно. Знать о тебе я ничего больше не хочу. И мне жаль, скажу тебе лично. Опять же, чисто из-за того, что, вроде как, хорошего было много, а хуйня, хоть и глобальная, но только одна. Ну я сам виноват.
Ну и, кстати, это поразительно, но, оказывается, с мужиком мне понравилось… Так уж вышло. Так что проблема, видимо, не в этом. Но говорить я больше не хочу. Мне больше ничего от тебя не нужно».
Лев выдохнул только тогда, когда все прочитал несколько раз. И воодушевился. Из написанного Богданов понял, что на него действительно глубоко обижены — это первое и самое искреннее, что читалось в сообщении Антона. Тут последний был справедлив. Второе — время ограничено. Как только закончится трудовой контракт, Антон намеревался убежать. И если бы он хотел, чтобы Лев его не трогал — так виделась ему эта ситуация — и не мучил, не стал бы сообщать границы сроков. «У меня есть еще месяц», — восторженная мысль подняла с кровати, Богданов вскочил на ноги. Третье — Антон его ненавидел. Но черное и вязкое осознание меркло перед «с мужиком мне понравилось». Богданов так жалел сейчас, что все вышло столь резко и отвратительно, приобрело оттенок аморальности. Возможно, осмелей он, решись пораньше на смертельный шаг без давления сестры, без порицания — получилось бы гораздо мягче, правильнее. Лев только сейчас искренне понимал, насколько был жесток с людьми и как мог ранить, как глупо и безбожно поступал с чужими чувствами. И это касалось не только Антона, а вообще всех.
— Ты ж мой хороший, зачем ты мне объясняешь, в чем я неправ, если не хочешь, чтобы я исправился? — напевал Лев, выключив телефон. Он преисполнился надежды и веры в собственные силы. Следующее сообщение Антон получит тогда, когда Лев будет стоять под его окнами. — Я не так плох. Я поступлю правильно.
========== XIX ==========
3.04-5.04. Под твоим окном
Паранойя — вечная спутница Льва Денисовича в его недавно закончившееся третье десятилетие. Он никогда не выходил из дома без важной причины, не путешествовал общественным транспортом, не появлялся в местах скопления людей, не отсвечивал в социальных сетях и СМИ, максимально абстрагируясь от публичности. На это были причины. И Лев помнил, что в очередной раз ради Антона предает выстроенные годами правила жизни, чтобы получить негарантированную прибыль. Сидя в кабинете, он задавал себе вопрос, стоит ли оно того? И впервые приходил к ответу, что даже нулевой процент вероятности — основание, а не помеха. А Горячев ему насыпал уже целый один, возможно, полтора.
Если быть честным, а Лев был таковым с собой, Горячеву мог быстро наскучить пусть и молодой, но довольно зрелый мужчина. С прицепом в виде прошлого, с обязательством прятаться по углам, пусть с деньгами и без семьи, но и без друзей. Как хобби — обманывать людей и строить сомнительные махинации, которые успешно работали, пока в них не появился Антон. «Антон», — сквозило в мыслях, в памяти расцветал светлый образ, по-весеннему просто становилось делать необдуманные поступки. Лев непрестанно открывал и закрывал пластиковую коробку из-под жвачки, в которую сложил успокоительные. Несколько драже отправились в рот. Кислая слюна будила отвращение и мысль: а что если он ведется на внешность? Стоило быть честным, на такие странные мероприятия, как дрочка под видом психологической терапии, редко захаживали настолько породистые мальчишки, как Горячев. Он был объективно бесконечно красив, безобразно молод, чист, не без проблем с характером, но обаятелен до дрожи в коленях. И все же вспоминая Антона, Лев думал не только о теле. Еще туда ввинчивались сожаление за проступок, восхищение работоспособностью и капелькой честолюбия, развитость ума, семейственность, которой Лев никогда не знал, преданность, открытость, уверенность, страсть, азарт… Можно было бесконечно подбирать эпитеты — и все о нем. Когда весной спустя семь лет одиночества человек думает не о низменном да похотливом, а о том, как красиво его зазноба работает и дружит, каких замечательных выбирает людей — это что-то да значит.