— Вы кого-то ждете? — мечтательно заглядывала в глаза Льву симпатичная блондинка с серой детской коляской.
— Жду.
И дождался. В этот раз Горячев вернулся домой гораздо позже — видно, по дороге заскочил в магазин, о чем говорил плотно набитый рюкзак и еще один пакет из спортивного супермаркета, надежно закрепленный за сиденьем. Ловко заскочив на тротуар (Лев успел заметить один краткий поворот головы в свою сторону) и завернув в арку, там Антон и затих. Богданов распрощался с молодыми мамочками, поставил машину на сигналку и рванул за Горячевым.
Тот был поспешен. В считанные минуты, которые успели пройти, мотоцикл оказался закреплен в аккуратном, специально расчищенном углу у стены дома, а запыхавшийся, растрепанный Горячев нервно гремел ключами. Заметив приближение Богданова, он сжал губы, отвел взгляд и зашагал к двери подъезда. Напряженное молчание так звенело между четырьмя кирпичными стенами, что падение даже самой маленькой каменной крошки из-под ботинка казалось оглушительным. Лев остановился, когда между ними оставалось всего пару шагов. Стиснул руки в кулаки, ухмыльнулся.
— Антон, ну поговори со мной. Чего ты бегаешь?
— Не о чем мне с тобой говорить, — огрызнулся Антон. — Все сказали уже.
Пискнул домофон, и дверь открылась с глухим металлическим гулом. Тишина двора удвоилась тишиной подъездных внутренностей, пахнуло пылью и въевшейся в кирпич глинистой сыростью. Антон шагнул за порог и потянул дверь за собой. Лев кипел и не слышал ничего за шумом крови в ушах.
— Ну так правильно, потому что я говорить буду!
Дверь захлопнулась, лязгнула в унисон покачнувшейся Богдановской самоуверенности. Глухой вечер Лев провел в окружении соседских бабушек, которые рассказывали про Антона. «Хороший мальчик», — утверждали они. Горячев помогал с сумками, иногда ходил за продуктами и в целом был из тех, с кем приятно и уютно даже старшему поколению. Лев улыбался и не мог нарадоваться тому, как за скорлупой бабника и женоненавистника прятался добрый человек. Раненный чем-то или кем-то. Грустная нота была и в этой думе — раненный им.
Ночь. Богданов закурил, хотя давно отказался от дурной привычки. Клубы дыма вырывались из легких, метались секунду на уровне глаз и взлетали, рассеиваясь. Лев все гадал, глядя сквозь белесую пелену, какое окно Антоново. Неужели за эти два дня он ни разу не выглянул, не пожалел Богданова? Не захотел принять предложение, не заинтересовался? Лев выдохнул табачный дым в экран телефона, на котором набрал полное тоски и душевной боли послание:
«Ты хорошенький, когда злишься. Такой гордый, просто сил нет, — улыбался Богданов мерцающему экрану телефона, стряхивая пепел с подпалившей руку сигареты. — Я виноват, я же знаю. Наказывай, сколько хочешь, но от этого азарт только сильнее и ставки выше».
Отправил. Антон прочитал сразу, но в этот раз смолчал — и отчего-то теперь было совершенно ясно, что на сообщение он не ответит совсем. Нутро скрутило тоской, а в черепной коробке зашевелилась черная и мерзкая тварь, поползла под кожей, зашипела: «А с другой стороны, позволяешь себя унижать такому вот… Чем лучше это той твоей беды? Чем лучше он того мудака?» Прострелило. Богданов наглухо закрылся в машине, наглотался успокоительных и, засыпая, прочно уверовал в то, что он мудаком с Антоном был первым.
Утро среды началось с осторожного стука в стекло. Лев еле-еле разлепил глаза, очнулся, узнал сияющее лицо Зои, что, залитая светом, была похожа на ангела, и вышел.
— Зоя, здравствуйте, а вы чего так рано? — зевал Богданов, закрывая рот рукой и поправляя непослушный ворот рубашки.
— Какой рано, сынок? Шесть часов утра! Я уже постирала, кашу сварила, тебе, вот, драников принесла, а то ты исхудал совсем за эти три дня. Ничего ж не ешь, — бабушка постелила на капот машины светлый платочек в качестве «скатерки», как она сама выразилась, поставила тарелку с угощением. Лев засмеялся и попросил бутылку с компотом дать ему просто в руки и не ставить на машину.
— А я гляжу, ты за Антоном нашим бегаешь, — улыбнулась старушка, а Богданов едва не подавился завтраком. Хотя он был так голоден, что проглотил драник вместе с комом противоречий и отрицаний. — Да не переживай, я знаю, что такие есть. Лэгэбэтэ, да? Я знаю, что вы на пенсию не влияете.
Лев побледнел. Вот чего он не хотел, так это пустить неправильных слухов там, где Антон жил. Такое Горячев бы ему точно не простил. А Зоя тем временем смекала, что Богданов взмок и испугался, засмеялась и стукнула тростью, пригрозив тому пальцем.
— Ой, Левушка, молодость — такое дело хорошее.
— Да я, бабуль, правда не это. Даже близко нет…
— Ага. Ладно, пойду палисадник полью, а то мне Маруся плешь проест. А ты кушай-кушай. Только бутылку не выкидывай!
С Антоном ничего так и не вышло. Он снова злобной пулей вылетел из арки, снова за тонированным забралом померещился гневный взгляд, и снова байк скрылся в конце улицы. Хуже предыдущих этот день был только тем, что в резиденцию Горячев не приехал. «Он позвонил сегодня утром, пожаловался на плохое самочувствие, сказал, что останется дома. Ну, он же и так обычно работал дистанционно?» — удивленно пожала плечами Елена. Лев важно кивнул, сказал, что просто поинтересовался, но на деле расстроился. Он чувствовал себя страждущим в пустыне, где Антон — глоток воды. А теперь не поступало даже капель, Горячев закрылся совсем. Богданов злился. И все же прошла половина недели, а беглец только пуще бегал, не отгораживаясь от Льва ничем, кроме дверей. Дружелюбно хохотала с ним, ничего не стыдясь, Настя. Не знала о том, где ночует ее брат, Елена. Может, Антон и открещивался от разговора, но почему-то щадил Богданова, держа их странный конфликт в тайне от каждого из общих знакомых. Значило ли это, что он легко отпустил и просто ждет, пока самоотреченный ночной дозор прекратится? Пока надоест затянувшаяся гонка? Или же что-то еще?
Однако вот Антон уехал в неизвестном направлении с утра, а вечером мотоцикл не проревел у дома. Усаженная молодыми березками тихая улочка, ставшая Льву роднее собственного района, уже погрузилась во тьму. Небо было на удивление чистым — наверное, с набережной совсем неподалеку открывался прекрасный вид на Большую Неву и на порт по ту сторону реки. А чуть дальше, со стрелки Васильевского острова, можно было увидеть самое сердце Петербурга в своем ночном великолепии… Вся романтика города раскрывалась только после наступления сумерек — это знал каждый. Даже ночной караул Богданова кто угодно расценил бы как одно из высших ее проявлений. Но только не Горячев. Лев принял и это, позволяя разбить еще одну балку уверенности. Ответ нашелся в инстаграме: оказалось, что вся компания Антона собралась на даче у Лехи. Там была своя романтика, запечатленная на маленьких уютных квадратиках, словно в окошках из чужой жизни — наружу: румяный шашлык, закат над сосновым бором, грязный, как вывалявшийся в грязи довольный кабанчик, мотоцикл — да и сам Антон… Сбежал. Значит, сегодня точно не появится. И завтра утром, возможно, тоже.
«Жестоко», — отправил Лев Антону и даже не стал отслеживать, прочитает ли он это и если да, то когда. Богданов занимал свое время чем мог: болтал с соседями, перетер с мужиками тягу «крузака», забросив телефон глубоко на заднее сидение, курил. Делал что угодно, а уехать так и не смог. Обсудил с Зоей жестокость вторых половинок и как она пятьдесят лет прожила с дедом. А у Льва клокотало все нутро от обиды и досады, но он продолжал уговаривать себя. Ведь он сотворил нечто куда более отвратительное, чем получал теперь.
6.04. Четверг. Незваный гость
Так Богданов провел всю ночь. Не спал. Как только солнце вступило в свои права, позвонил Елене и сообщил, что поймал вирус и не хотел бы никого заражать. События стали мелькать, как карты в руках умелого фокусника; Лев не мог на них сфокусироваться, они потеряли вкус, цвет, запах, оставалось только ядро — факт. Зоя принесла завтрак, в этот раз на лавочку возле подъезда, но Лев так и не смог впихнуть в себя ни кусочка и только уныло вглядывался в затягивающие небосвод тучи под легкое щебетание старушки. Очнулся Богданов, когда стукнул полдень. Из открытого окна на первом этаже доносилось бурчание телевизора, где диктор сообщил время и бесцветно зачитал сводку новостей. За спиной послышался веселый смех. Лев не стал оборачиваться, ибо сразу признал, кому принадлежат голоса.