— О, хрена себе, это Богданов, что ли? — удивился Влад и тут же понизил интонацию. — Случилось чего?
— А? Вовин, не проснулся еще? С чего бы тут быть моему начальнику? — прохладно отсмеялся Антон. Совсем рядом хлопнула стальная дверь.
Лев выдохнул, прикрыл глаза, утомленный затянувшимся мучением. Влад должен был когда-нибудь пойти обратно, поэтому Богданову пришлось подняться, вернуться в машину и спрятаться за тонированными стеклами, чтобы не нарваться на неудобный разговор. Заперся, включил радио. Снаружи рокотал гром.
Внезапно начавшийся после трех жутких раскатов ливень забарабанил по крыше автомобиля. Под его размеренными ударами Лев задремал. Промозглый холод пробирался даже в салон, заволакивая усталый разум в гиблые сети, как болото. А в нем — ни снов, ни мечты… И чем дальше, тем сильнее буйствовала стихия. Огромные капли сыпались с неба стеной, будто ангельская бомбардировка, праведный артобстрел. Кто-то там, наверху, наверняка хотел наказать Богданова за его ошибки. Да не только его — всю эту землю, весь город, потонувший в бесстрастной самолюбивой помпезности. Он, Питер, легко принимал авантюристов, художников, торговцев, дельцов… Вмещал в себя всех и каждого, каждому раздавал по потребностям. Но платой за это всегда было и оставались горе да разбитое сердце. Кто-то, добившись в жизни всего, ради идеи прыгал с моста. Кто-то ради того, чтобы найти любовь и счастье, вынужден был убить. Кто-то из вселенского сострадания предавал влюбленность чистой барышни ради безумной роковой замужней женщины. Питер — он был как Дьявол. Хочешь сделку? Плати кровью.
Может быть, потому что сделки с Дьволом хоть и были возмутительно дороги, но всегда исключительно честны, — а может, потому что небесное воинство за несколько часов истребило всех бесов в округе, — но что-то невероятное в этот день все-таки произошло. Богданов не сразу понял, что стучит в его окно не капризная стихия, а кулак. Не успев определить, кому он принадлежит, Лев опустил стекло. Это оказался не сотрудник ГИБДД, все-таки нашедший свою жертву, и не Зоя, взявшая на себя ответственность опекать горемыку. Над машиной склонился Антон. За надежным кузовом поливало так, что Горячев успел промокнуть до нитки, пока дошел до Льва. Серый взгляд был тяжелым и темным — то ли из-за дождя, то ли взаправду в нем отражались усталость и боль.
— Выходи. Пойдем, — коротко произнес Горячев и, развернувшись, зашагал обратно под арку. Лев уставился ему в спину и с минуту пытался осознать происходящее. Потом закрыл все окна, взял мобильник и обнаружил несколько звонков и сообщения о том, что Горячев уже неоднократно послал его далеко и надолго, а затем разрешил войти. Богданов хмыкнул, вывалился из машины, поставил ее на сигнализацию и теперь осознал, как бы ему не хотелось покидать обжитое убежище так скоро. Лев молчал и следовал за Антоном, боясь спугнуть наваждение. С абсолютной тишиной они вошли в подъезд. Горячев пропустил Льва вперед, потом, уже на лестнице, обогнал и взбежал на четвертый этаж, где тепло встречала нежданного гостя желтоватым светом незапертая квартира.
Дверь закрылась за спиной, как дверца ловушки. Неспокойно посапывая, Горячев стянул с себя кроссовки и, стуча пятками, в том же молчании ушел на кухню. Через секунду до Льва донесся шум закипающего чайника. Богданов потоптался в прихожей, снял обувь и вмиг на него навалилось ощущение обнаженности перед неизбежным. Снял куртку — и оно стало невыносимым, давило на плечи. Уже на кухне Лев неловко остановился в проходе. Горячев в ожидании кипятка застыл, согнувшись над кухонной тумбой, и тупо пялился в две пустые чашки перед собой. Все такой же мокрый — будто почти неделю торчал на улице и ждал чего-то…
— Сядь, — вздохнул он. — Задолбал уже маячить…
— Ну так ты в этом виноват, — Лев оперся плечом о косяк, прижавшись разгорячившимся до невозможности лбом к дереву. — Не был бы упрямым таким, давно бы поговорили и все решили.
— Нет. Вот не вали с больной головы на здоровую, Богданов. Моя вина давно исчерпана, — зло ответил Горячев. Только сейчас стало заметно, что его снова потряхивает. Что эмоции, обычно легко разряжающиеся смехом и сексом, опять клокочут у самого горла искрящейся взрывоопасной смесью. — И сядь, я сказал…
— Кто сказал, что исчерпана? Спасибо, не буду. — Лев прошел в комнату тяжелой поступью человека, чья душа наполнена свинцом. Остановившись у окна, он скрестил руки на груди и уставился в мутный пейзаж. Стена дождя заслонила их от всех прочих звуков, от любых признаков жизни. Лев ощущал себя в банке, где паук — он. — Ладно. Ты меня не выслушал, сразу начал кулаками махать. А я бы хотел тебе рассказать, с чего все началось. Сегодня ты будешь слушать лучше? Готов?
Помрачнев еще сильнее, но сдавшись, Антон вздохнул — очевидно, это значило «ладно, делай что хочешь». Забурлил в заварочном чайнике кипяток, зашуршали в нем сухие чайные листочки.
— Все началось давно. Семь лет назад. Нет, даже раньше, — Богданов сглотнул и опустил голову, готовясь слой за слоем обнажать душу. — Началось все с ранней юности, где отчим случайно узнал, что я гей. Матери у нас с Еленой нет. Отца — нет тоже. Остался только отчим, а он был специфическим человеком. Потеряли родителей мы примерно в подростковом возрасте, но в связи с тем, что никогда не были с ними особенно близки, глубоких ран это событие не оставило. Отчим казался неплохим человеком, правда, часто напоминал, что усыновлять нас не хотел бы. И мать наша, кукушка потасканная, сделала это нарочно, чтобы свинтить за границу. Он дал нам образование, давал средства, дал имя, обучил неплохо и выбил место в обществе. Был строг. Был зол чаще, чем что-либо еще. Никогда не интересовался нашими взглядами на жизнь, ибо верил, что мать нас ему подарила. Узнав о моих интересных пристрастиях, обезумел с контролем окончательно, но относительно ориентации ничего никогда не говорил. Я был глупый, молодой, подставился… — Лев сильнее стиснул руки, обнимая себя крепче. — Усугубляло все то, что я не только порченный убогий товар, неликвидный материал, так еще и прямой наследник его дела, его капиталов и счетов, что теперь уже не сравнятся с моими, но были внушительными по тем временам. Я вырос, стал его правой рукой в компании не без его помощи. Ты спросишь, зачем тебе это все? Отсюда и берут начало мои причины. И вот мне под тридцать. И я влюблен, нахожусь в длительных отношениях… Все было хорошо, если бы не поведение моего благоверного. Я был немного моложе его да и еще не так оперился, характера не набрался, часто пасовал перед ним. А он был агрессивным, властным и трахался, надо думать, так же. Агрессивный секс, пугающие практики, жестокое обращение — все это было. А потом, спустя два года, появилось хоум-видео. Я все сносил, терпел и врал себе, что нравится, ведь любил. Страшно любил. Он постоянно требовал смотреть в камеру, а я никак не мог приложить ума зачем.
Потом, представь себе, я на совещании. Вокруг люди, приглашенные компанией акционеры. А за моей спиной вещает не презентация на тему повышения производительности, а снятое им порно, — Лев бесцветно усмехнулся, ударив кулаком по подоконнику. — С моим участием. Со мной, смотрящим в камеру. Тогда все стало понятно. И то, что меня не любили, и то, как отвратительно унизили, и то, что отчим платил ему все четыре года наших отношений. О моей ориентации узнала вся бизнес-коммуна города, где я жил. А тогда это было все равно, что прилюдно изваляться в дерьме. Причем не в своем, а в чужом.
Антон, около половины рассказа стоявший в прежней позе, тут вдруг шевельнулся. Лев услышал, как он оторвался от тумбы и тихо подошел ближе.
— Моя любовь оказалась той еще тварью. Когда он отыграл роль, отчим его, как и все на своем пути, решил растоптать. Чего бы не растоптать сына прямого конкурента, верно? Так и случилось. Свою разрушенную жизнь он — зазноба — мне не простил. Ну и окатил нас с Еленой кислотой, когда мы собирались бежать из города. Хотел плеснуть прямо в лицо, но Лена оказалась быстрее и закрыла меня руками. Правда, вот, теперь, как вечное напоминание — ее перчатки. А у меня шрамы на плечах и груди. Помнишь, говорил? Хочешь, покажу? А то ты ж не веришь мне теперь.