Лев замолчал, переводя дух. Сердце стучало прямо в голове и воздуха не хватало, спертые легкие им просто не наполнялись. Богданов расстегнул пару верхних пуговиц, отодвинул ворот рубашки и повернулся. Антону в глаза он не смотрел, смотрел в ноги. Шрамы навечно застыли на коже в виде небольших темных и светлых капель. Рука Горячева дрогнула, поднялась. Медленно, словно боясь обжечь или обжечься, подобно той же кислоте, ладонь легла Богданову на плечо.
Антон молчал тоже. Не мог найти слов. Он сухо сглотнул, а пронзительные глаза бегали по лицу Богданова — в поисках неискренности или с какой-то другой мыслью. Горячев дышал совсем тихо, но жар сострадательного прикосновения нес в себе больше смысла, чем принес бы любой ответ.
— Мы сбежали, украв у отчима кругленькую сумму. Сбежали из больницы, потом из дома, из города, осели в Питере и… Первое время не ходили, а крались. Когда все остыло, а Елена осознала боль своей утраты, у нас случился неприятный разговор. Ей и ранее попадало из-за моей ориентации, но здесь… Она попросила меня больше никогда не встречаться с мужчинами. Будто это так просто, раз! — и выключил потребность. Хорошо бы, если так… Но я согласился. Пообещал, ведь она была единственным близким мне человеком, который не предал. Воровал ради меня. (Деньги я, к слову, вернул…)
Так прошел год. Два. Мы, получив множество знаний об уходе, о средствах для кожи, о том, насколько косметика бывает неправильной, дошли мыслью до своего дела. Организовали. Дело пошло… Я, как и любой нормальный мужик, уже тогда на стену лез, но боялся. Боялся довериться, боялся, что найдут, всего боялся. Был как загнанная в угол скотина на скотобойне, все ждал, откуда выстрелит. Мы построили резиденцию… И я организовал терапию. Так мне не приходилось строить отношения, но я получал сексуальную разрядку. Я очаровавылся, я обманывался, но находился в безопасности. Я полностью рулил процессом, ведь после того… Той ситуации мне очень сложно спать и общаться с кем-то, если он не уязвим. Так и пошло. У меня были правила, которых я придерживался. Ко мне люди приходили со своими фантазиями, я их реализовывал, все оставались довольны. Но потом появился ты, засранец. Сначала на собеседовании, где я не мог глаз от тебя оторвать настолько, что лишних нулей написал, — Лев тепло усмехнулся. — А потом на почту пришло фото, потом ты на терапию приперся. Я уверял себя, что справлюсь, но с тобой все покатилось в Ад раньше, чем я смог себе в этом признаться… Я решил тебя запугать, чтобы ты сам уверился в том, насколько я ужасный, и ушел. Ты не пугался. А потом сам не заметил, как ради тебя засветился даже в СМИ, хотя держал свою личность так долго в секрете. Я боялся, что найдут. Что все отберут, что узнают, что засмеют… А теперь я боюсь только того, как я поступил с тобой. А я был ужасным. Обижал, — Богданов подался вперед, хотел дотронуться… И дотронулся, погладив костяшками пальцев Горячева по плечу. Тот сперва окаменел. Но Лев видел, как от малейшего движения руки по одежде оживает бледнеющая в холодном кухонном свете кожа. Как приподнимается пушок на шее. Антон был взволнован. Боялся. Напряженно думал о чем-то. Хмурился…
— Садись… — тихо выдал Горячев наконец совсем севшим голосом и, шмыгнув носом, медленно отстранился. Богданов с тяжелым сердцем смотрел на него. Ковыряться в старых ранах было неприятно, трудно, странно и больно. Но Лев смог. Смог впервые рассказать свою историю, довериться. Чай оказался на столе, а Горячев рухнул на табурет первым, да так тяжело, словно исповедью Льва его придавило. Он крепко сцепил руки в замок на столе, посидел, потом хлебнул горячего, выдохнул. Губами шевельнул — хотел что-то еще сказать. Передумал.
— Это меня не оправдывает. Моя история. Я это понимаю, Антон, — Лев медленно присел. — Я просто хочу, чтобы ты понимал, зачем… Не искал причину в себе. Потом уже, когда между нами что-то произошло, мне было страшно сломать это. Признаться. Как бы это выглядело? «Ой, Антон, прикинь, я мужик и твой начальник?» Сейчас, конечно, не лучше… Поэтому, если хочешь кричать — кричи. Хочешь, можешь стесать об меня все кулаки. Что хочешь, — Лев вцепился в Горячева взглядом утопающего. Самое страшное, что он сейчас мог бы пережить — это высмеивание. Поэтому теперь Богданов смотрел, искал в чужом лице язвительные нотки. Но их не было.
— Когда ты сказал, что отчим думал, что ваша мать вас ему подарила… Что это значит? — глухо спросил Антон.
— Это значит, что если ты не нужен собственной матери, кому ты вообще нужен? — Лев зачесал светлые волосы назад, невесело усмехнувшись. — Она это сделала обманом. Кажется, за нас он получил какую-то часть ее денег. За то, что усыновил нас. Потом она пропала в Америке. Вроде как, сменила имя… Вот он и считал, что купил нас. «Подарила». «Подбросила». «Ваши жизни ничего не стоят, если бы не я»… Сейчас, оглядываясь назад, я с ним в чем-то согласен.
— Это не так, — поморщился Горячев, а во взгляде его на секунду мелькнула настоящая ненависть. И стихла. — Любая жизнь… — он не договорил. Запнулся. Но вот — снова хлебнул чаю и погладил собственные руки — от плеч и до запястий, — будто сбросил какой-то груз или, вернее, снял с себя что-то. Броню, которая делала позу жесткой, а лицо — каменным. Антон привалился спиной к стене, потер лоб. В блуждающем взгляде вспыхивали и угасали злость, жалость, усталость, вина, боль, еще что-то… Горячев осматривал стены, шкафчики и потолок, микроволновку и грязную посуду в раковине, стеклянные часы над дверью, плотные темные жалюзи и россыпь магнитов на холодильнике — словно пытался зацепиться за знакомое и старое, найти свой якорь, найти ответ и план. Но всякий раз находил только Льва, который со всей своей наглостью сел в самом центре картины. Все линии, которые проводил Антон в пространстве, пересекались на нем. — Мне очень жаль. Правда жаль. И я… Ни хуя не понимаю, что мне делать, Лев. Я и так не знал… Но решил хоть что-то, чтобы все стало, как раньше. Это так не работает. Ничего не получается… А еще когда ты там сутками на улице… Ты мне, блядь, все сердце вытрахал…
Точка. Взгляд Горячева остановился на Льве. Он не винил — это было не обвинение. Скорее, вопрос. Что теперь? Как правильно? Чего ты хочешь сам? Богданов, казалось, только сейчас выдохнул. Все, он пробил стальной занавес, сломал пропасть непонимания между ними, и все существо обратилось к Антону. Лев положил раскрытые ладони на стол, протянул их к Горячеву поближе. Улыбнулся.
— Дай руки, — он пошевелил пальцами. — Пожалуйста.
Антон замешкался. Он посмотрел на Льва беспокойно, но все же решился — выправился на своем месте. Пальцы коснулись пальцев. У Горячева они были теплыми и влажными, расслабленными, но все же мелко подрагивали. Прокрались чуть дальше, легли в ямочки, в которых пересекались десятки значащих что-то — или не значащих ничего — линий. Чем крепче, чем полнее становилось это сближение, тем больше меркли глаза напротив под тенью ресниц. Когда Антон отдался рукам Богданова целиком, веки его сомкнулись. Лев обнимал чужие пальцы своими, собирал их в ладонях, нежно гладил запястья. Казалось, что время остановилось, мир померк и в нем ничего не осталось, кроме них двоих. Лев сначала не спешил, иногда останавливался и исступленно кружил подушечкой большого пальца по коже. Затем оплетал змеей, складывал руки в замки, раскрывал обратно. Все было дозволено. И было в этом единении нечто такое, за что Лев продал бы весь белый свет.
— Не сопротивляйся мне, — выдохнул Богданов и потянул Антона на себя, чтобы, прежде чем тот опомнится, ткнуться измученной от дум головой в руки. Их разделял стол и бояться Горячеву было нечего. Лев прижался лбом, губами, горячо выдохнул и закрыл глаза. — Прости за вытраханное сердце. Мне тоже казалось, что ты там веселишься без меня, было обидно. И за все, что было, тоже прости… За все это. Ты мне нужен, Антон, — Лев крепче стиснул руки Горячева, будто кто-то или что-то могло отобрать у него единственное в жизни сокровище. — Я все для тебя сделаю. Мне тоже жаль, что я превратил лучшее, что есть в моей жизни, в цирк одного актера. Изуродовал. Избил. Замучил. А ты все стерпел…