И снова — тишина. Богданов слышал только одно: как часто Горячев дышит. Чувствовал только одно: как бьется пульс в его жилах. Антон не отстранялся, но странное напряжение поселилось в его оживших, разогревшихся, сильных руках. Он вдруг двинулся. Провел кончиками пальцев по вискам. Погладил, потрепал ладонями затылок. Высвободившись, зашел на шею, пролез под ворот. Снова наружу — на плечи. На макушку — разметал волосы. Звякнули чашки, когда Горячев поднялся из-за стола. Но Богданов никак не успел бы даже повернуться; он уже был захвачен, лицо обдало запахом мокрой одежды, почти выветрившегося древесного парфюма… Антон стоял над ним. Настолько близко и в таком ракурсе он не был рядом никогда. Лев преисполнился тревоги, страха и приятного физического волнения. В голове билась одна мысль: «Переборщил». Богданов попытался подняться, чтобы ретироваться с места преступления, поехать домой, обдумать все. А проще — сбежать. Но ему не дали сделать и шага в сторону. Табурет улетел из-под ног одним верным пинком, уступая дорогу Горячеву. Отчаянный взгляд его мигнул раз совсем близко. И скрылся.
Антон должен был растерзать Богданова. Возможно, избить — теперь уже без свидетелей. Возможно, выговорить, что еще тот вытрахал, помимо сердца, воспользовавшись незаслуженным доверием. Однако ярость Горячева в этот раз закончилась на ударе ладони в стену, а следом за ней был только несмелый, дрожащий, как первый вспыхнувший от случайной искры язычок огня, поцелуй. Антон прижался к губам Льва и замер на секунду. Пробовал. Ждал. Оторвался — приник еще раз. Простое осознание упало камнем в желудке: целовался Богданов впервые за долгие годы. Губы ломило от той крохи ласки, которая внезапно обрушилась на него. Многолетнее одиночество стиралось под этим прикосновением, исчезало под пальцами Антона, испепелялось его словами… Богданов хотел больше, но не знал, как взять это, когда брать и сколько может унести. Даже то, что ему доставалось, простреливало колени, и невозможно становилось удерживаться на ногах. Он ожил, смял губы Антона в поцелуе, опустив руки на талию и медленно прижав к себе. «Мое» — читалось в напряженном движении ладони по спине. То же прорастало в объятии, когда рука Льва стиснула мокрую футболку.
Внезапный стук в дверь оглушил Богданова. Он оторвался, прислушался. Настойчивый звук повторился.
— Ждешь кого-то? — спросил Лев, машинально прижав Антона еще немного. От его одежды становилось холодно.
— Нет. Может, соседи или впаривать что-то пришли…
Горячев вздохнул и, выпутавшись из рук Льва, выпрыгнул к двери, а кухню прикрыл. Будто это пришел участковый, а хозяин квартиры прятал у себя живой груз запрещенки… Богданов видел сквозь узкий проем, что Антон сперва надолго прилип к глазку. И все же через несколько секунд, ничего не спрашивая, открыл. За его спиной никого не было видно — точно так же собственную квартиру Горячев заслонил грудью.
— Что ты здесь?.. Блядь…
Антону на плечо легла дрожащая рука. Тот, кто был за ним, покачнулся, схватившись за Горячева. Лев вынырнул из укрытия, чтобы лучше слышать.
— Привет, Горячев, — сказал незваный гость и Лев узнал в голосе Романа. Тот стоял неровно, а на его лицо легли неестественные тени. — Я тоже тебя терпеть не могу, но мне плохо…
— Ебаный в рот… — выдохнул Антон. Дверь открылась шире. Он отошел, пропуская Романа внутрь. — Что с тобой сделали? Что происходит?
Сисадмин, шатаясь и придерживая стены, чтобы они не рухнули на него, переступил порог квартиры. Его лицо больше походило на картину взбесившегося импрессиониста; черные разводы украшали бледную кожу, желтые и зеленые пятна напоминали о более старых ударах, левый глаз заплыл и, хоть и был скрыт темной челкой, вызывал неприятное ощущение в животе. В голове Богданова истерично заметалась мысль, что за дверью находится тот, кто разукрасил Романа. В три прыжка он преодолел расстояние между кухней и входной дверью, захлопнул ее, вырвав из рук Антона и аккуратно посмотрев в глазок — никого не было. Тишина. Пролет пустой. Облава? Его ждут на улице?
— С-с-с-с-с-сука, и этот уебок тут, — выплюнул Роман, а единственный чистый глаз налился кровью от ненависти. — Из-за тебя, урода, все, Богданов. Антон, вот нахуя ты… Надо было увольняться, идиот, когда я еще пропал… Кретин…
— Тихо! — рявкнул Антон и тут же встал между Львом и сисадмином. Но замолк. Он был напряжен и явно готов к драке. В глазах, то и дело оглядывающихся на Богданова, читались смятение и страх, подавленные обязанностью что-то решать. — Тихо. Давай… Давай разувайся, ладно? И сперва ты расскажешь все. На этот раз…
Но Роман ничего не слышал. Споткнувшись, он влетел плечом в стену и сполз на пол, оставляя за собой на обоях мокрый след. Богданов метнулся к окнам, выглядывая на улицу и опуская жалюзи. До ушей доносилась барабанная дробь дождя, машина Богданова стояла на своем законном месте, во дворе зияла привычная для шторма пустота, ветер гонял вырванные из пастей урн бумажки. Лев выдохнул. Было похоже, что сисадмин пришел один. Тем временем за спиной набухала истерика: Роман смеялся и рыдал одновременно, обняв колени и крепко прижавшись к ним животом.
— Сука, я все потерял, Горячев, совсем все… Мне некуда было идти даже… А ты с этим… Идиот, он и у тебя все отберет. У этого урода хвосты, такие хвосты… это пиздец, Антон, там схема…
Лев обернулся, уставившись на Романа. О какой схеме ведется речь, он не понимал, но четко чувствовал, что за своими романтическими переживаниями упустил самое важное — оставаться с холодной головой.
— Антон, неси воду. У него истерика, — сухо скомандовал Лев, опустившись на колени перед Романом. Тот вздрогнул, увидев лицо Богданова, только громче зарыдал. Антон побежал тут же. Громыхнуло что-то на кухне (Горячев поскользнулся или споткнулся), но меньше чем за минуту он уже сидел рядом на корточках, а у Льва в руке была большая кружка с прохладной водой. В остекленевших зрачках Антона мутнели прорвавшиеся сквозь плотную заслонку воспоминания, а вместе с ними — угрызения совести.
— Ты знаешь, о чем он говорит? — мрачно спросил он, обращаясь уже к Богданову. Несложно было догадаться, о чем Горячев думал. Не мог не думать. Лев сам рассказал историю; сам признал, что против него ведется корпоративная война. А теперь на руки Антону свалился человек, который уже помешал ему однажды спать спокойно, и выглядел этот человек так, как не пожелаешь в здравом уме никому, и говорил вещи, которые ни от кого не ждешь услышать.
— Нет, я не знаю, о чем он, — честно соврал Богданов. Всех деталей он действительно не знал. Знал, что боится слежки, и верил, что ему могут хотеть отомстить. Но не верил, что это обрело бы масштаб угрозы жизни… Лев залез в карман брюк, выудил оттуда свою пластиковую коробку из-под жвачки и насыпал в руку горсть таблеток. Сунул их сисадмину: — Пей.
Роман мотнул головой, отказываясь.
— Пей или я затолкаю тебе их сам, — пригрозил Лев, схватив сисадмина за лицо и нажав на щеки, чтобы тот открыл рот от боли. Так и вышло. Богданов засыпал ему таблетки, потом залил водой, потребовал проглотить. Освободившись, Роман завыл тише, пряча лицо в коленях.
— Нам с твоего телефона поступали смс, ты с нами лично говорил, прислал официальный больничный… — начал Лев. Он словно оправдывался перед Антоном в том, что не был немым наблюдателем ситуации. На деле Лев знал, что был. — Я предчувствовал, но…
— Тебе насрать на всех, кроме себя и денег. Признайся уже, Богданов… — невесело усмехнулся Роман, мелко вздрагивая. Таблетки в пустом желудке начинали действовать, ибо иначе так быстро седативное просто не схватилось бы. — Меня держали. Кто-то… Тот бугай, Антон видел… Но им кто-то платит, кто-то нанял.
— Ты знаешь, как его зовут? Хотя бы этого… Того, — вздохнул Горячев, поджав губы. Он, похоже, очень старался держать в узде эмоции — как свои, так и чужие. Задавал только те вопросы, на которые мог услышать конкретные ответы. — Если у нас будут хоть одно имя, мы наверняка сможем найти заказчика. Сможем же?