Снова обратился ко Льву. Вера, неверие, мольба… Словно Горячев знал, что тот не сможет отказаться. Богданов медленно выдохнул.
— Сможем, — честно соврал он снова («А скорее всего нет…») и обратил свое внимание к Роману.
— Глеб… Но я не знаю фамилии. Я ему передавал информацию. И… Мне с ним приходилось, — Роман оборвался и всхлипнул. Он пытался собраться и перестать расплескивать чувства, но у него не выходило. На разбитом лице четко отпечаталось отвращение, сисадмин подавил рвоту, закрыв рот рукой. — А потом Горячев нас запалил. И вы поменяли охрану. Они решили, что я слил, что они за вами следят, поймали меня и… Я сбежал…
— И сколько? — выпалил Лев. — Сколько уже следят?
— Полтора года… только со мной сотрудничают…
Богданов сам не понял, как подскочил на ноги, сцепив руки на затылке в замок. Полтора года — это не неделя. Это не месяц, это долгая и фундаментальная, хорошо организованная махинация. Лев понимал, что такое не делается просто так без личного мотива, но все еще, метаясь от стены к стене, надеялся, что ошибается. Что накручивает себя. Что это просто жесткая конкуренция в условиях стремительно развивающегося рынка. «Полтора года», — звенело в голове, как после оглушения.
— Давай ты пойдешь умоешься, ладно? Для начала… Ты молодец, парень… Ты молодец… — Антон медленно поднялся и, прихватив Романа за плечи и руки, поставил на ноги. — Мы сейчас никуда не спешим, а тебя нужно привести в порядок. И отогреть, и… И мы что-нибудь решим, но если уж моя квартира превратилась в бомбоубежище, — Горячев снова нервно взглянул на Льва, — я хочу, чтобы у меня хотя бы раненые солдаты на проходной не валялись.
— А почему ты не говорил? — остановился вдруг Лев, вцепившись пальцами в плечо сисадмина. Роман захрипел и отстранился, оправдавшись тем, что там были ушибы. — Почему за все это время ты просто не пришел ко мне и не рассказал, блядь?
— Кому? — засмеялся Роман. — Товарищам без имени и прошлого я должен был рассказать, что мне угрожают? Что манипулируют имуществом и личными отношениями? Что угрожают мне и моему, — сисадмин споткнулся, и его взгляд упал в пол. — Они и его подкупили… Я думал, они могут разрушить его бизнес, а он уже два года как куплен ими… Я полтора года ебался ради любви, сливал вас чуваку, который за это получал деньги… Он меня и скрутил… Он меня и скрутил…
Льву ударило под дых. Он все это уже видел. Видел этот почерк, видел такую манеру слома, видел, как это работает. «Это совпадение», — уверял себя Богданов, метаясь по квартире Горячева, пока тот успокаивал новый виток Романовой истерики, переодевал и приводил в порядок. Богданов написал Елене и сообщил о ситуации. А совсем скоро его пробило током осознания, ведь теперь у него было нечто важное, что бросить просто так он действительно не мог.
— А Горячев, — вырос над Романом Лев, когда тот уже сидел на кухне, прикладывая к лицу пакет с заморозкой. Антон копошился в спальне и не слышал разговора. — Ты рассказывал о нем, они знают?
— Нет. За это и получил. О нем я ничего не сказал, Лев, — вздохнул Роман. — Я думаю, ничего.
Отпустило. Богданов преисполнился благодарностью к Роману и готов был бы его зажать в объятиях да расцеловать, если бы тот теперь не был ходячим больным местом. С другой стороны, Лев не ведал, сколько таких информаторов было в его фирме, что и как давно знают эти люди. В конце концов, если среди охраны были подобные доморощенные шпионы, то они все давно слили.
— Я бы на твоем месте не сближался, Денисович… — подал голос Роман, кивая на проход в спальню. — Это какая-то твоя война, на которой уже слишком много пострадавших…
Лев смолчал, поджав губы.
— Начнешь прятать, все будет слишком очевидно.
— А если уже очевидно?
— Это про твою терапию? — усмехнулся Роман. — Тебе повезло, что там много человек было. Теперь неясно, кто-то из них твоя пассия или ты просто блядь.
Богданова поставили перед нелегким выбором: начать прятать свое маленькое сокровище, тем самым подвергнув его опасности, или уйти. Но последний вариант тоже ничего не гарантировал. Когда он поймал Горячева на выходе из спальни, у Льва разорвалось сердце. Он только получил, только взял в руки, только прикоснулся, как все рассыпалось прахом. И его слабое чувство, маленький росточек которого едва поднял голову над землей, подвергся арктическому холоду обстоятельств.
— Я поеду, — констатировал факт Богданов, тоскливо взглянув на Горячева. — Пускай Роман побудет у тебя до завтра, ничего? Я найду, куда его определить… Ладно?
Антон, едва воспрявший духом, замер напротив. Он держал в руках еще пару сложенных вещей и, видно было, уже приготовился каким-то чудом разместить у себя на ночь двоих — но без нужды.
— Ладно. Можно до завтра. Может, больше. Я все понимаю… Позабочусь о нем, — взгляд Горячева был твердым. — А ты? С тобой все будет хорошо?
— Да, — кивнул Лев. А хотелось отрицать и приговаривать, что без Антона ему хорошо не будет в любом случае. — Попробую понять, что происходит. Я буду, — Богданов судорожно вздохнул, дернул рукой в желании погладить, дотронуться, сдаться своей слабости, — тебе писать. И ты мне. Обязательно, слышишь? Если что-то случится, сразу звони, и я прибуду в кратчайшие сроки…
Антон кивнул. Он хотел было что-то ответить, но в итоге только стиснул челюсти. Зато потом, когда Лев оделся, вдруг крепко взял его за локоть… Это была одна секунда. А в секунде — буря. Горячев буквально вытолкал его за дверь, не прощаясь. Повернулись замки, и остался Лев один на холодной лестнице, пропитавшейся запахом кирпичной пыли и сырости.
========== XX ==========
6.04-7.04. Страхи
Антон отошел от окна. Нет, это была уже даже не страшная сказка. Говорят, родившийся в апреле — всю жизнь дурак; вот и чувствовал Горячев себя не меньше чем полным идиотом, очнувшимся в комедии абсурда и не знающим, как оттуда выбраться. Беда была в том, что абсурд зачастую скрывал под своей нелепой оболочкой некую мощную проблему неразрешимого характера. Последняя надежда — в литературном анализе Антон не был силен еще в университете, а потому оставалось лишь верить, что и в своих аналогиях он ошибался.
Не прошло и пяти минут с того момента, как машина Богданова выехала с улицы, а Антон уже вытащил телефон. С каждым днем тот все сильнее и сильнее плоховал, реагируя на прикосновения пальцев к ранам-трещинам болезненной дрожью экрана.
«Видел лицо Романа? Если не будешь отвечать на мои сообщения и писать сам — я найду тебя и ты будешь выглядеть так же», — в сердцах написал Горячев. Страшно болела голова. Он всегда хотел быть сильным мужчиной — железным, яростным, непоколебимым. Но от того, что происходило с конца прошедшего месяца, все сильнее хотелось просто упасть на пол и выть. На переживания и на их осмысление сил уже просто не оставалось.
Когда Антон увидел Льва еще днем — понял, насколько все серьезно. И как бы ни противоречивы были мысли и чувства, а смотреть на человека, которого сначала хотел призвать к ответу, потом оттолкнул, испугавшись возможной правды о себе самом, — на то, как он мучается голодным ожиданием, на то, как пытается достучаться, стало невозможно. Теперь у Антона руки горели от душераздирающих прикосновений. Губы — от самого недолгого и неловкого в жизни поцелуя. Голова — от тяжелого, как раскаленный свинец, знания.
«А душа может гореть в аду за пороки уже в этом месяце, если я его не переживу», — было у Горячева такое ощущение. Постоянные нервные срывы, плохие люди, связь с тем, чью жизнь они хотели бы получить — приходилось приплюсовать к проценту летальных рисков еще и все это.
Антон вернулся на кухню. Роман, даже несмотря на побитый вид, в центре всей этой вакханалии выглядел эталоном спокойствия — Горячев жалел, что сам не выпросил чудодейственную таблетку. Сисадмина было искренне жаль. Даже больше: за него тоже все еще было страшно. Антон старался гнать из головы хотя бы часть дурных мыслей и не смотреть на товарища по несчастью, как на предвестника злого рока.
— Ну что? Легче? — Горячев осторожно отодвинул пакет замороженной брокколи, который Роман прижимал к лицу. Вблизи и на свету он выглядел совсем дурно — под опухшим веком глаза почти не было видно. — У меня тут не медпункт, но есть мазь от ушибов… Мне часто приходится биться о чьи-то кулаки — так после нее заживает все, как на собаке.