Антон выложил на стол наполовину скрученный тюбик, не отрывая взгляда от изможденного бледного лица. Будто еще вчера Горячев видел, как бритый амбал прикладывает Романа виском о стеллаж… А сегодня? Он думал: как же может быть, что человека так мучают? Как может быть, что мучаешься сам? И мучаешь других?
— Антон, я же у тебя на теплой кухоньке, а не в подвале с мудаками. Как думаешь, мне легче? — Роман издал звук, похожий на усмешку, но в его исполнении это было неясное фырчанье от заложенного носа. — А кто так начальника-то разукрасил? Все лицо в синяках…
Горячев помолчал. Вздохнул. Память до сих пор отказывалась воспроизводить тот эпизод в красках. Будто нахлынувшая когда-то ярость безвозвратно выжгла его.
— Я…
— Молоток, — кивнул Роман и закрыл глаза, откинувшись на стенку, возле которой стоял табурет. — Если за мной придут, врежешь им тоже.
— Можешь не сомневаться.
Кухня погрузилась в тишину еще на две минуты. Антон, чтобы чем-то занять время, уставился в экран телефона. Уведомлений не было. Сообщения Богданов пока так и не прочитал. Да и все как будто затихли, спрятались от ударившей по городу стихии. Нарушать покой людей, которые пока еще пребывали в мире, Горячев тоже больше не хотел, а потому вернулся к Роману. Последний смотрел на Антона со вниманием змеи, на которую внешне казался похож.
— Хочешь есть? У меня суп, курица и овощи на пару… Еще могу подогреть чай…
— Да, — сисадмин пожал плечами. Было в нем нечто неприятное, что часто отталкивает взрослых в подростках — чувство собственного достоинства. Воспаленное, мрачное и слишком раздутое. — Слышь, Горячев, а ты изменился за это время… Какое сегодня число?
— Шестое апреля. Тебя не было ровно месяц в общем…
У Антона появился еще один повод разблокировать телефон, прежде чем направиться к холодильнику и наполнить квартиру совершенно будничными, но оттого уютными в такое время звуками: звоном и скрежетом посуды, сочным чавканьем еды, гулом микроволновки…
— Трандец, — голос Романа надломился, но ненадолго. — Значит, ты превратился в человека за месяц. Я был уверен, когда первый раз увидел, что ты… Не понравился ты мне, в общем. Да и я тебе не очень. А сейчас прямо как человек.
— Ты меня не знал. Я тебя тоже. В людях, как оказалось, вообще очень легко ошибиться… Или, вернее, обмануться чем-то внешним.
Точку поставил последний истошный писк, и перед Романом появилась полная горячая тарелка. Дальше мысли Антона заглушал только шум воды. Так он и жил всю неделю: перебирал вещи, вытирал пыль в самых дальних углах, мыл полы и окна — даже целиком перепроверил и почистил жесткий диск, который с учетом специфики работы Горячева был все равно что помойка, в которую свое барахло годами скидывали разные заказчики. В этом бесконечно бездушном процессе эмоции вспыхивали отдаленным эхом, иногда толкая на резкие выходки, иногда — на нежности с самыми случайными предметами. Роман всем своим видом напоминал о предварившем его приход рассказе Льва. Раз — захотелось нож вогнать в глаза тем людям, которые могли сотворить подобное с обоими; но Антон смог лишь грубо вернуть его на подставку. А вот чашку, из которой Богданов так и не выпил, Горячев долго и неопределенно рассматривал, словно забыв, что с ней делать. Но опомнившись, бережно раздвинул для нее место на полке.
— Та-а-а-а-а-а-ак, интересненько, — криво улыбался Роман, закладывая за щеку немного овощей. — Первый приз в номинации «папочка для кружки» присуждаю Горячеву Антону! Колись, Антоша, кого ты там представляешь? А то такой мечтательный, что мне сейчас самому в уши зальется.
— Просто любимая. Подруга подарила, — буркнул Горячев. Укол подействовал на него отрезвляюще. И, вроде, не соврал о самой кружке — но ложь о собственных чувствах обожгла щеки.
— Ага, — издевательски хихикал Роман. — А пил из нее Богданов. Не осквернил, не? Любимую кружку-то?
— Нет. С чего вдруг?
Антон раздраженно хлопнул дверцей посудного шкафа, а там уже и со своей чашкой громко уселся за стол. Он хотел быть спокоен. Но каждое стороннее слово о Богданове до сих пор раздирало болезненные, едва-едва стянувшиеся корочкой раны внутри. Никак Горячев не мог стерпеть. Мог — только злиться и защищаться.
— Да просто спросил, — мастерски съехал с темы сисадмин. — А что он у тебя тут делал? Вроде как, до того как я… До этого всего ты ладил больше с Еленой.
«Ну не могу же я сказать? Как это объяснить?» — почти приходил в отчаяние перед едким любопытством сисадмина Горячев. А сам все сильнее хмурился да устало моргал.
— До этого всего он был единственным, кто хотел тебя найти, помимо меня, — вывернул Антон из памяти хоть какую-то правду, что могла заменить их со Львом договор. Тот самый договор, правила которого они оба нарушили между собой, но продолжили соблюдать с другими. — А потом прошел месяц. Много воды утекло…
— Лев неплохой человек, Антон. Я это знаю. Но у него свой путь, который уже изуродовал и мою жизнь. Я его не виню. А тебе благодарен. Я понимаю, я мешаю, — вздохнул Роман, гоняя последнюю брокколину по тарелке. Он выглядел абстрагированным, словно вырванный из реальности кусок пазла; хорошо действовали принятые таблетки, стирая яркие переживания, припудрив их спокойствием. — Почему ты не уволился? Я пропал, начальство странное… Что тебя держало?
— Влюбился, — ляпнул Горячев, а у самого челюсть свело от слова, которое он все это время никак не мог пристроить к своим мыслям. И так плеснуло кровью через край сердечной чаши, что сразу же чуть не вскочил и не отнял у разболтавшегося калеки тарелку. Но усидел. — Доедай. Я помою.
— Дурак ты, Антон. Но я тоже такой дурак… Столько времени потратил в никуда. Любовь — дерьмо, как оказалось, а я был верным… Не ожидал, что меня так просто продадут. Не ожидал, что это даже случится не под давлением, а задолго до начала катастрофы. Знаешь, на что это похоже? На то, что я никогда ничего не стоил, — Роман звучно вздохнул. Последний кусочек пищи никак не просился в глотку, словно ассоциация к рассказу сисадмина: остывшая и никому не предназначенная часть былого целого. Такая же сидела у Антона на кухне. Роман стих. Сидел, опираясь спиной о холодную стену, и долго смотрел вглубь собственных воспоминаний в попытке проанализировать все с ним произошедшее. У него не получалось, он морщился от боли.
— Я кое-что знаю про тебя, Горячев, — вдруг сказал Роман, когда надежда на продолжение разговора иссякла. — Но никому не расскажу то, что знаю.
— И что это? Удиви меня.
— Что ты ненавидишь пидоров. И меня, — засмеялся сисадмин. — А еще что на работе ты не только работал. Не пугайся… Я ночевал там частенько, а твой счастливый вид, выплывающий из правого крыла, мне о многом говорил.
Антон приподнял брови.
«Следовало догадаться по твоей гадючьей морде», — ответил он про себя, но ничего не сказал. Тарелка все-таки вынырнула из-под носа у Романа и отправилась в раковину. И все же Горячев продолжал слушать. Он оставался рядом, взволнованный и восприимчивый. Все это начинало походить на мазохизм.
— На самом деле ты и твои попытки подкатить к Елене — единственное, что держало меня на плаву все это время. Было смешно, учитывая, что я знал, к кому ты там ходишь… — Роман издал три коротких едких смешка. Не злобных, но едких. — Вот уж правда, пути Господни неисповедимы… А еще смешнее — это твой Богданов, который просрал все свои меры безопасности с тобой меньше, чем за месяц, — он шмыгнул носом и ухмыльнулся. — И сейчас тоже смешно.
Горячев поджал губы, вперившись в сисадмина долгим взглядом. Без ненависти или осуждения. Что-то заворочалось внутри, ощетинилось на колкости да спряталось еще поглубже. Антону тоже было смешно. Но это все еще был смех над комедией абсурда, где веселит не тонкая шутка, а то, насколько бредово строится все действие. Вот Антон два месяца ходил к «женщине», которая с самого начала склоняла его к анальным ласкам — и у него даже мысли не закралось о том, что он мог влететь. Видел то, что хотел видеть, как «она», в сущности, и велела. А чего не хотел — о том даже не думал. Погоревать об этом Горячев уже успел. Может, и впрямь оставалось только смеяться?