— Знаешь, что тебя ждет? — Антон подпер голову кулаком, немного наклонившись к Роману — не иначе как с видом строгого следователя, перед которым пытается паясничать главный подозреваемый в пособничестве громкому преступлению.
— Удиви меня, — передразнил Горячева сисадмин.
— У меня только одна кровать. А у тебя болит все тело. Держи это в голове, пока пытаешься со мной подружиться.
Роман прыснул со смеху. Напряжение пало, а вместе с ним и ядовитая манера речи.
— И кому из нас от этого хуже, Горячев? Я с таким мужиком, как ты, никогда не ложился в постель-то… Хоть попробую, приятно будет!
Антон улыбнулся и еще подтянул вожжи. Спускать нахалу он не собирался.
— Что, завидовал Богданову? Когда я к нему ходил?
— Очень. Незаметно, что ли? Ну вот, видишь. Вот ты к этому относишься с иронией.
Телефон, лежащий на столе, моргнул ярким синим глазом и завибрировал, сообщив о новом уведомлении. А за ним скрывался ответ от Льва: «Я доехал до дома. Меня пугает твое стремление разукрасить мне лицо. Давай я куплю тебе аквагрим вместо кулаков?»
Антон усмехнулся. Забыв о Романе, он тут же снова вступил в войну с умирающим сенсором.
«Хорошо. Значит, если пропадешь — найду и покалечу. А если будешь хорошо себя вести — заберу у Алены ее косметичку и сотворю с тобой то, что представлял каждый сраный день. Спорим, я не ошибся и тебе действительно пойдет темная помада? =)»
«Я слишком стар, чтобы становиться блогером, но ради тебя могу и это».
Роман надоедливо постучал пальцем по столу, обращая на себя испаряющееся от каждой вибрации внимание Горячева. Его тяжелый взгляд осел на телефон и тут же прояснился от простейшей догадки.
— Ой, Антон, брось это. Он человек денег, а ты — нет. Для него ничего не стоит купить, продать, захотеть чего-то и вывернуться наизнанку, а после — бросить. Специфика их работы заставляет врать и выкручиваться, выкручиваться и врать. Он тебе врет, сестре врет, мне врет, всем врет. Просто для того, чтобы получить то, что ему необходимо. И, как мы оба знаем, любыми путями, совершенно любыми. Он так выживает, это нормально… Только такие деньги и зарабатывают. Но ты уверен, что тебе стоит привязываться? Я думаю, стоит порвать сейчас, пока еще некрепко… И ты целее будешь. И он — тоже, если там вообще что-то человеческое есть. Ты доверяешь? Ему?
Антон вмиг помрачнел. Вопрос доверия все еще нарывал ржавым гвоздем под ребрами. Две жертвы веры сегодня смотрели Горячеву в глаза своими израненными взглядами. Мог ли он прямо сейчас ответить твердое да? Все еще вряд ли. Но мог ли уже ответить нет? Не после того как Богданов отдал долг и заплатил своей искренностью.
— Он жертвовал, — качнул головой Антон, уткнувшись взглядом в слова «ради тебя могу и это». — Есть в нем человеческое. Ты сам сказал, что он неплохой человек…
— Если это выгодно. Он хороший, если это выгодно.
«Все не так уж и плохо».
Антон никогда особенно не задумывался о том, оптимист он или пессимист. Реалистом он себя, впрочем, никак не мог назвать. Однако уже на второй день пребывания Романа у Горячева в квартире темные тучи понемногу разошлись, и вместе с заглянувшим в окно солнцем вернулась надежда. Сисадмин умерил излишнее любопытство, наелся, окреп. Он не занимал много места, не трогал ничего, что не предлагали, и даже пару раз благодарно помыл посуду. Горячев почти ласково называл его про себя «геем на передержке» — подобрал ведь, как брошенного питомца, выходил и ждал, когда заберут. Они могли часами даже взглядами не пересекаться. Антон вверил Роману приставку в качестве терапии, вечером они заказали пиццу и суши, за едой всякий раз сцеплялись языками — и это обязательно заканчивалось бурным спором, по итогам которого каждый, впрочем, оставался довольным и при своем мнении. Сисадмин отличался подозрительностью и даже в беде позволял себе отпускать гнусные комментарии в адрес ближнего своего, но Антон скоро понял, что зачастую за этим не кроется никакого личного негатива. Да и как-то раз, проходя мимо закрытой ванной утром, он слышал тихие всхлипы… Можно ли было винить за злобу и обиды того, кто только вчера выбрался из Ада? Антон со своей стороны пытался отдать все, что мог. Но главное — понимание и сострадание. Взамен — не просил ничего.
В чем Горячев действительно нуждался, так это в сообщениях от Богданова. Но тот не отвечал. «Я добрался до Елены» или «я дома» — вот и все, чего можно было от него дождаться. Утром субботы он написал: «Нашли жилье для Романа. В 12:00 в воскресенье поезжайте на ст. м. „Парнас“, там его встретят». Антон отвечал: «Хорошо». И, боясь отвлечь Богданова от куда более серьезных проблем, совсем скоро перестал решаться на большее.
В последний вечер, который Роман провел у Антона, они уже привычно лежали каждый на своем краешке постели. Сисадмин тихо смотрел какой-то научно-фантастический сериал, Горячев — рылся в ноутбуке. Им обоим не спалось. И дела себе Антон никакого найти не мог. Все затягивающееся молчание Богданова не давало покоя, и в голову вместе с тем настырно лезли воспоминания и мысли о настоящем, о туманном, совершенно непостижимом будущем. Эти вопросы: «Кто я? Кто мы? Что теперь будет с нами?» — которые Антон задавал себе с четверга особенно часто и не мог даже придумать, какой ответ хотел бы услышать.
— А ты… — нарушил он наконец молчание и обратился к Роману, вынув из уха наушник. — Как понял, что ты… гей? И когда?
Горячев подбирал слова осторожно. Какая-то его часть еще сопротивлялась, требовала отрицать случайный, но слишком чувственный опыт. Он зашел далеко. И если физическое влечение Антон еще не осознавал в себе потому, что из-за стрессов едва ли мог чего-то хотеть, то от эмоций, от врезавшейся в ребра привязанности избавиться не выходило. Кем бы ни был Богданов, каким бы человеком он ни оказался — нельзя было просто забыть все время, проведенное за переписками, полными как испепеляющей страсти, так и спокойной человеческой нежности.
— Просто однажды в шестнадцать у меня встал в раздевалке бассейна, — усмехнулся Роман. — Я всегда это о себе знал. С девочками почти не пробовал, один опыт и тот неудачный. Да и женское тело меня особенно не привлекает. Красиво — да. Уважаю — да. Но трахнуть бы не хотел. Другое дело — мужское. И я не сопротивлялся.
— Не сопротивлялся? Ты типа… Пассив, так?
— Нет, универсал. Все могу. Но по мне, может, и не скажешь, да, — гаденько ухмыльнулся Роман, глянув на Горячева. — А что, Антон, личный интерес имеешь или просто так спрашиваешь?
— Для общего развития… — фыркнул Антон и замолчал. Но ненадолго. — А если мне только девки всю жизнь нравились? Может это измениться?
— Вполне. Это же не клеймо… Значит, ты бисексуал; можешь с любым полом, нравятся все. А вообще я больше верю в химию и гормоны. Значит, твои гормоны законтачились в этот раз с не девкой. Гормонам-то все равно, Горячев, у них стереотипов нет, — легко улыбнулся Роман, не отрывая взгляда от экрана телевизора. — Вот я теперь свободен, вдруг тоже девка понравится… Прикинь меня и… Богданову? Я думаю, там ответ на вопрос «кто сверху?» будет однозначен…
Фантазию Горячева можно было любить или не любить, но в самое острые моменты избавиться от ее плодов хозяин точно не мог. Он даже не успел хорошенько обдумать свою возможную бисексуальность, как невольно представил Романа — вот такого же побитого — где-нибудь в подвале, в колодках, вместе с одетой в латекс и вооруженной пыточными орудиями Еленой. Наказывала бы она сисадмина за то, что тот плохо отладил безопасность серверов фирмы… Не сдержавшись, Антон заржал в голос.
— Ну я же говорю, Антоша, однозначен, — хихикал Роман. — А вообще ты просто все попробуй. А там что тебе зайдет, то и выбери. Я вот под тобой Богданова тоже плохо представляю, но хрен его знает, как у вас повернется-то.
— В смысле не представляешь? — Горячев резко остановился и посмотрел на сисадмина. Вспыхнул в одну секунду. — Я что, по-твоему, менее мужественный? Слушай, да я, пока вы зад намасливаете, столько баб…