— Это математика, Горячев. Смотри, вот если мужественность твоя измеряется в бабах, да? То какова мужественность того, кто подминает под себя мужественных? Мужественный в квадрате? Горячев, все. Это личный вызов — найди самого мужественного и подомни под себя.
Антон сердито засопел. Достаточно остроумно ответить Роману, который как минимум обладал опытом в обсуждаемой сфере, чтобы рассуждать подобными категориями, не выходило долго. Да и куда там: не то что в сексе, но даже в жизни личных мужских побед у того же Богданова было больше. Как минимум он построил дом — даже не один. Мог и дерево вырастить. Оставалось лишь надеяться, что список целей из известной присказки был не так уж важен к выполнению, когда дело доходило до постели. Тогда, прежде чем отвернуться окончательно, Горячев в последний раз как мог гордо отстоял свое достоинство и заявил:
— Если я так буду делать, то это уже не гейство будет, Рома… Это будет онанизм.
13.04. Четверг. Ультиматум
Становилось тепло. Апрель авторитарно властвовал, раздавая с легкого барского плеча столько тепла, сколько Лев не мог ожидать. Природа медленно оживала, молодая весна беззастенчиво показывала все свои прелести; пестрели яркие зеленые листочки в обрамлении черных с холодного марта веток, благоухали цветы, молодели люди, раскрываясь целующему солнцу. Дурманил сладкий и слегка приторный запах превосходства одного сезона над другим.
Лев всю неделю не видел Антона. Как только вскрылась правда о слежке, к его сердечному безумию прибавилось еще одно, не менее надоедливое и иссушающее, вообще не его — Елены. Сестра пришла в небезосновательное бешенство, которое не лечилось ни обещаниями, ни хорошими поступками, ни правдой. Ничем не лечились и ее попытки обезопасить семью от влияния извне, от занесенной карающей длани, которую, в отличие от самого Льва, Богданова ощущала более явственно.
— Это ты виноват. Ты вылез в СМИ тогда из-за него и все стало ясно. Ты во всем этом виноват, — тыкала Елена пальцем во Льва, протыкая вместе с плечом душу. Он понимал, все понимал и был даже согласен с тяжелой правдой, но иначе в тот момент поступить не мог. Объяснить этого ей не мог тоже. У сестры на все пыльные рассказы о желании жить полноценно, а не моральным калекой, в сухом остатке ответ был один:
— Нет, Богданов. Ты уже разрушил однажды нашу жизнь, не разрушай снова.
И в этом она оказалась по-своему смертельно права. Лев действительно разрушил жизнь Елены. Полную, насыщенную, правильную, без ограничений. Жизнь, в которой Богданову любил отчим, были друзья, будущее, деньги и план. Полная чаша, которую никто не хочет разбивать даже ради родного человека. Самопожертвование. Лев верил бы, что этот феномен является светлым, чистым и непорочным отростком человечности, если бы не видел последствий, расцветших пышным букетом противоречий в поведении единственной родни. В молчании Богдановой, которым она мучила душу брата годами, он слышал обвинение. Бесконечная паранойя, попытки обезопаситься, постоянная работа над системами, планами, вранье, вранье, вранье — доказательства того, что свою жертву Елена Богданову так и не простила. Все, что у Льва осталось настоящего в процессе выживания — имя.
— У нас здесь так много нажито, а ты опять, — шипела Елена, и слова эти безжалостной свинцовой пыткой вливались в уши, застывали в мозгу уродливыми формами. Лев не мог от них скрыться. У него не было защиты, опоры и обороны от собственной сестры. А все потому, что для него побег от отчима был спасением. Долгожданной свободой. Для нее — армагеддоном. Неисправимой раной на теле судьбы, которую Лев нанес нечаянно самой своей сутью. Богданов был благодарен за принесенную жертву. Но почему за нее столько времени приходилось неустанно платить? Неизвестно.
Поэтому Лев молчал. Молчал, когда Елена начала с еще большим остервенением проверять сотрудников. Молчал, когда угрожала увольнением тем, кто ей казался подозрительным. Молчал, когда приказала готовить документы и прятать деньги на заграничных счетах, чтобы сохранить в случае чего капитал. Молчал, когда она запретила звонить Горячеву и приходилось украдкой писать сообщения. Молчал, когда собрали чемоданы. Молчал, когда на стол с оглушительным треском тела, встретившегося с асфальтом, шмякнулись два свеженьких паспорта. Они еще пахли ламинированием, чернилами и печатью.
— Что это? — спросил Лев, словно не знал ответа. Елена фыркнула, села в излюбленной манере на стол.
— Паспорта. Новые. Если все пойдет к чертям, мы уедем. Скорее всего, в Сибирь или за границу. Посмотрим по ситуации.
— Лен, — Богданов покачал головой и открыл книжку. На розоватых страничках синел штамп, новая фотография, подпись и имя… Лев Артурович Синицин смотрел на Богданова его собственными глазами.
— Не хочу ничего слушать, Лев. Тебя здесь точно ничего не держит. Ты понимаешь, что он уже не просто играет… Он калечит. Жизни рушит, избивает, пытает… Это ненормально. Это попахивает кровью, которую из тебя он в случае чего выпьет всю. Найдет и выпьет. Иначе зачем все это столько времени? Мы даже не конкуренты!
— Личный мотив, — выдохнул Богданов.
— Именно. Мы причина мучения остальных людей. Особенно ты.
Елена была уверена, что у них на хвосте вот уже полтора года сидит отчим. Лев тоже это чувствовал, но верить не хотел. Он просто не знал причины, не мог уложить это в стройную логическую цепочку в своей голове и объяснить самому себе, за что. Строго говоря, Валентин Витальевич — а так звали человека, заменившего Богданову родителей — никогда его не любил. Их отношения складывались исключительно из придирок, яда и денег. Денег, которые он вкладывал в Богданова. Денег, которые после Богданов ему возвращал. Если причина была в этом, то Лев был готов отдать все до последний копейки в любой момент.
— Я не могу все бросить.
— А если он тебя убьет?
Лев вздохнул и достал телефон из кармана брюк. Спорить он не хотел, а в убийство не верил. Валентин был человеком авторитарным и особенным, но Лев не считал его преступником. Моральным уродом — может быть, но не кровожадным. До ситуации с Романом ему так казалось.
— Ты ставишь меня в безвыходное положение, Богданова.
— Потому что ты сам все испортил.
«С днем рождения, Антон!» — отчаянно отправил Богданов в один конец, принимая уколы со стороны Елены, принимая вообще всю свою жизнь, но не в силах с ней справиться. «Ты мне нужен», — написал он, когда тишина осела звенящим эхом в ушах. Подумал. И стер.
13.04-14.04. Вторая ошибка
Обычно Антон не испытывал проблем с тем, чтобы искренне радоваться своему дню рождения. В то время как добрая часть его сверстников пытались изобразить из себя ветхих стариков, преждевременно начать кризис среднего возраста, он на зависть им оставался тем же пацаном — ветер в голове, постоянное движение, увлечения, на которые всегда хватает времени даже несмотря на работу. Никакого стремления к оседлости, тем более — никакой замкнутости. Но только не в этот раз. С тех пор как уехал Рома, Горячев перестал получать сообщения от Льва. Антон переживал, злился, утром и вечером угрожал в чате. Они не могли даже встретиться вживую: единственный раз в понедельник Горячев приехал в пушкинскую резиденцию, но Богданова, приняв работу, наказала больше там не появляться до конца недели минимум. Считай, мол, что у тебя временный отпуск. И Льва там не встретилось.
Снова сутками дома. Антон никуда не выходил, для друзей прикинулся больным. Он боялся, что все плохое уже случилось. Успокаивал себя: если бы и правда опасность подкралась к Богдановым настолько близко, то Елена бы наверняка обратилась за помощью, сказала бы хоть что-то. Но потом вспоминал, как было с Романом, и понимал — нет, если бы такое произошло, то Богдановы просто пропали бы оба. И пусть пока оставалось хоть что-то — трудовой договор, известные адреса, общие связи, — Антон явственно ощущал, что уже кипит, извивается поток неясных ему событий, и в них Лев отдаляется, утекает от него, как песок сквозь пальцы. Сразу же после того как появилась новая надежда на понимание… Сразу же после того как возродилась вера…