Горячев понимал, что ничего не сможет сделать. Что в том большом диком океане, населенном готовыми пожрать друг друга акулами бизнеса, он — ничто, мелкая рыбешка, которая будет съедена первой. Может, и непреднамеренно. А может, с большим аппетитом — в качестве аперитива. Роман предупреждал о том же. Антон соглашался с ним умом, только мятежное сердце нельзя было заставить слушаться.
«Ты лжец, — отправлял он в пустоту. — Я надеюсь, ты в безопасности, потому что в этом случае катись на хуй, Богданов».
Да только вместе с тем всякий раз Антон подходил к окну, надеясь снова увидеть внизу знакомую машину. Будто Лев обещал не только писать, но и вернуться сюда же — чтобы все откатить и продолжить с момента, на котором они прервались. Не с поцелуя. А с доверия. С разговоров.
Антон пообещал себе: если Богданов не будет отвечать трое суток, то придется позвонить Елене — и плевать, что она подумает, как увидит перемену в их отношениях. У него был и адрес Льва — Горячев готов был сам встать под окном. Как и под окна Елены он был готов приехать. Как и обить пороги офиса в городе, как и ночевать под воротами коттеджа за его пределами — все это Антон мог. Но вот наступил третий день, а в уведомлениях повисло краткое «С днем рождения, Антон!». Екнуло внутри. Но вовсе не от радости.
«И все? Ты издеваешься надо мной?» — тут же взвился он. И — без ответа. Богданов начал было писать что-то еще, но не закончил и вышел из сети. Антон выдохнул. А потом, как и все дни до того, бросился на боксерскую грушу, вымещая на нее ту ярость, которая предназначалась Льву. Ярость, не доставшуюся людям — или человеку, — которые вынуждали его быть таким, которые избили Романа и которые уже сейчас, даже не прикладывая руки, медленно разбивали по кирпичику жизнь Антона.
Днем звонили друзья. Поздравляли, хвалили, желали разного — грели душу заботой и любовью. Горячев был им благодарен. Он улыбался и рассыпался в благодарностях, но отвечал: «Нет, на этой неделе не встретимся. Мне совсем нехорошо». Влад с Лехой грозились приехать в гости, готовы были заразиться Антоновым «смертельным вирусом» — и тот отчаивался, не зная, как отказать. Горячев не хотел, чтобы кто-то видел его лицо, которое трудно было узнать в зеркале, на крепкие объятия отвечать судорожной удушающей хваткой, а на смех — мрачной улыбкой.
«На следующей неделе железно отдохнем. Хоть все выходные! Чтобы ничего не портить. Ну, простите, ребят!» — каялся Антон. А через минуту уже беззвучно орал в следующий чат:
«Зачем ты опять это делаешь, Богданов? Хочешь, я тоже к тебе приеду? Сам под окнами постою? Мы с тобой совсем не можем общаться так, чтобы хотели говорить оба? Да и ладно, мне не сложно!»
Лев прочитал сообщение спустя время — но молчал. Горячев пытался искать этому самые реалистичные объяснения. Последний шаг, на который он решился — написал Насте.
«Да не, я его сегодня не видел, — отвечала та. — Он вообще в последнее время был странноватенький, а на этой неделе куда-то уехал. В командировку, вроде, или что-то типа того.)) Ну тут сейчас треш. Компы и носители данных все проверяем так, будто в ФСБ хотим переквалифицироваться. Богданова на месте, ей просто напиши-позвони, чего ты?»
«Да звонил уже. Просто отдельный вопрос был. =) Спасибо!»
Хотелось бы Антону, чтобы Лев действительно оказался в командировке. Где-нибудь в Китае или в Индии — и чтобы там был бешеный темп, а времени не было и сети — тоже. Тогда бы это объяснило, почему он не отвечает. Тогда бы сложился конечный образ человека из большого бизнеса. Тогда бы его точно можно было окрестить богатеньким извращенцем-пиздаболом и выкинуть из головы.
Утро пятницы тоже не пахло радостью. Когда ты живешь в ритме большого города, легко отвлечься от стрессов — хотя бы на работу, на дело, на движение из конца в конец. У Горячева отняли и это. Он не мог позволить себе быть счастливым, а последний будний день был мало совместим с работой даже в мирное время. Вот и приходилось снова, как в Дне сурка, раскачивать свою застывшую жизнь: завтрак, душ, уборка, тренировка, душ, обед, уборка… Рука сама порывалась нарушить собственное затворничество, позвать кого-то, хотя бы напиться в компании, но когда взгляд натыкался на разбитый экран смартфона, Антон видел в нем себя. Трещины, трещины, трещины, а за ними — все хуже откликающаяся начинка, наполовину севшая батарейка. И, казалось, вот он, твой день — позволь себе трату, купи новый гаджет, разве зря работал? Разве просто так тебе платили столько денег? Но праздник прошмыгнул мимо, так и не начавшись. Горячев чувствовал, что пока он не починит себя, таким все и будет — сломанным. Дышит — и ладно.
Неизвестно, как он дожил до вечера. Хлебая наедине с собой «Отвертку» домашнего разлива, вполглаза смотрел фильм, на деле — ползал по лабиринтам сознания. В тоскливых раздумьях Антон неожиданно понял, что уже почти месяц не хотел секса. Не то что его не было — не появлялось даже желания. Гормоны, с которыми раньше приходилось бороться каждый день с самого утра, после разрыва с «хозяйкой» буквально сдохли. И любая намеренная мысль, которая раньше могла возбудить, теперь вызывала лишь прилив неподконтрольной тревоги.
«Это конец», — вынес вердикт Антон. Ему было смешно и одновременно так мерзко, что он позволил себе подобным образом раскиснуть. Настолько, чтобы утратить возможность испытывать и удовлетворять даже базовые потребности. В сущности, Горячев все это время пребывал только в трех состояниях: это был либо сон, либо страх, либо гнев.
«Точно, пора заканчивать. Если ничего не изменится до воскресенья, то это — все… Пускай горит синим пламенем. Пошел к черту этот психопат. А потом до конца апреля останется две недели, и сам вместо работы я пойду к психиатру. Вот и плата за заказ. Вот и повышенная ставка моя».
Он хлебнул из стакана так, что половину опрокинул на себя. Чертыхнулся. Час одиночества в компании бутылки пролился в желудок вместе с разбавленной водкой. После каждого глотка Антон падал взглядом в разбитое стекло и ставший чужим электронный мир за ним.
«А ведь мог поиграть осколками в слова вместе с какой-нибудь Снежной Королевой…»
Распахнулась на весь экран галерея. Горячев лениво пролистывал фотографии от свежих к старым. Вот посиделки с Владом… Какой-то салат… Лехина дача… Духи и книга… Спортзал… Прогулки по городу… Витрина в магазине запчастей… Снова городские пейзажи… «Бермуда»… Каждый кадр вспыхивал и оживал в отравленном разуме объемным моментом бытия. Каждый вызывал грустную улыбку. Каждый глубже вдавливал в душу клеймо, шрам от которого напомнит о самом странном из прожитых полных двадцати девяти лет. Горячев был готов долистать и до того момента, где ему было двадцать семь — просто чтобы оценить, насколько изменилась его жизнь после очередного пройденного «уровня». Но отмотав карусель изображений всего на полтора месяца назад, он наткнулся на затерявшиеся среди прочих снимки белых листов с логотипом Nature’s Touch. Уже пьяным разумом Антон напомнил себе, что все еще может сам обивать пороги. На часах было 22:48.
«Значит, в офисы можно не ехать…»
Оценив свое состояние как удовлетворительное, Горячев собрался и вызвал такси. Он решил, что поездка даже с целью еще раз набить Богданову морду — достойнее, чем жалкое, бессмысленное ожидание. Хотел поступить как нормальный мужик. С собой были только телефон, права, ключи и пару тысяч наличными.
— Что-то ехат далэко, да поздно так, — со знанием дела произнес таксист типично кавказской национальности.
— Виноват я, что ли, — неприязненно хмыкнул Горячев. Но разворачивая пальцами на смартфоне карту с пунктом назначения где-то в частном секторе под Павловском, невольно соглашался про себя:
«Задолбал ты, Богданов, все дворцы свои возводить на отшибе…»
За грязным окном пролетали мимо красиво подсвеченные мосты, дворцы и памятники, сменялись одна за одной короткие старые улочки. Стояли на полупустых перекрестках. Вылетали на проспект. Спустя час, проезжая где-то в районе Купчино, Антон открыл глухой к его выкрикам чат, чтобы написать: