— Ну, что я могу сказать? Вляпались вы в историю, ребятки, по самое не хочу. Оба.
Если пан Эрнест хотел кого-то этой фразой удивить, развеселить или обрадовать — у него не вышло. Сами всё знали и сами всё понимали.
— Джерома я попрошу проследить за экспертизой, а в случае чего заявить «особое мнение». Буду должен ему, конечно. Тут как минимум на пару бутылок хорошего пива тянет… И сам там подсуечусь, погляжу, что да как, да откуда ветер дует. Отгул у меня до среды.
И пахло тушеными грибами на всю крохотную квартирку. И в кои-то веки было лениво и спокойно, и казалось, что можно наконец расслабиться и ни о чем не думать. Казалось, конечно. Ничего не закончилось, так крепко заваренная каша в один миг не заканчивается, но… Это присутствие пана Гауфа, которого привык считать самым умным и опытным оперативником отдела, которому только что в рот не заглядывал, когда только-только был определен на работу в Познаньский отдел, успокаивает и внушает уверенность в благополучном исходе. Чтобы там пан не говорил. Только всё — обман, обман…
— Значит, вы нам поможете? — уточнила Мэва. Совершенно излишне. Но даже хмыкнуть было лень.
— На слишком большую помощь не рассчитывайте, раз уж само Верхнее влезло. Все мы тут знаем, из-за чего весь сыр-бор…
— Все, может, и знают, только я вот — ничего. Так расскажете уже? Джош, ты обещал. Хотелось бы знать, за что меня собираются посадить.
Да, обещал. Даже дважды. Мэвина правда. Ну, что делать, пришлось. Заодно — заняться приведением собственной перегруженной памяти в порядок. Почистить, распихать по полочкам, осмыслить.
— Не думаю, что тебя на самом деле собираются посадить. Скорее всего это попытка определенным образом поднажать на твоего несговорчивого напарника. Так, Джозеф? — пожалуй, как раз пан Гауф и сумел бы расставить события по полочкам. Иногда Джошу казалось, что если кто и должен был ввязаться в столь неприятную историю, то именно пан Эрнест. Уж тот-то без сомнения нашёл бы выход. Он, а не юнец зеленый Джозеф Рагеньский. Джош даже усмехнулся про себя — уж год назад он себя юнцом зеленым не считал. Оперативником считал, во как. Интересным образом влияет на мозги год слепоты. Здорово прочищает.
— Так.
— И добиться они хотят… Чего добиться? Сканирования? — вот оно, расставляние по полочкам, и началось. Теперь только отвечай на вопросы себе честно и откровенно, и будет тебе счастье.
— Очевидно.
— Сканирования… Не считая того, что оно обычно сводит с ума… Да, кстати, тебя оно с ума так и не свело. Почему, спрашивается?
/… Пустите! Отпустите меня! Не трогай… Мама?
— Лежи, Джозеф. Лежи, всё хорошо.
— Где я?! Уберите руки. Убери руки, ты…
— Сколько еще? Время идёт, Свет побери! Вы обещали привести его в порядок еще вчера! Вы не понимаете всей важности…
— Отпустите меня, пожалуйста… Или хотя бы…
— Не кричите, Рафал. Вы мешаете, разве не понятно? Вы его убить хотите? Идите.
— Луиза, погоди…
— Кшиштоф, вы забываетесь…
— Сначала ломают психику, потом требуют все починить назад. Привести в порядок, видите ли…
— Вы подчиняетесь приказам…
— Отпустите меня! Да включите же свет! Я требую…
— Уходите. Рафал, я буду жаловаться в Круг. Вы угрожаете жизни моего пациента. Спокойно, Джозеф… Фрига, приготовьте пять кубиков…/
Кстати, в палате той всегда пахло одинаково — стерильной чистотой. Даже апельсиновые ароматы и холодок из открытого окна не могли победить стерильности. Словно сам воздух лазарета на корню губил любую инакость, любое живое веяние. Возможно, потому сообразить, где находишься, временами спросонья бывало сложно. Дома же стараниями Мэвы теперь пахнет рагу и кофе. Иногда — стараниями Джозефа — подгорелой яичницей и переваренными «ушками».
— А оно и свело. Почти…. Ладно, это к делу не относится.
— Как хочешь. В любом случае, сканирование. И они найдут, что ищут?
— В мозгах-то? Найдут… Я теперь всё знаю.
— Он поэтому застрелиться хотел, — тут же наябедничала напарница. — Вроде как унести секрет в могилу, да, Джош? Красотаааа! Придурок чертов.
Пан Эрнест никак не прокомментировал джошевы устремления, поэтому помолчали. Кстати, обряд многоступенчатый, нелинейный, куча заморочек и сложностей… Вот «волчьи ягоды» нужно зелеными брать, недозрелыми… А в жаровню тмин и можжевельник… Полынь и чабрец…
— Зря, — с чувством изрёк Гауф в конце концов.
— Я был не в себе.
— Да уж. Он вообще довольно часто бывает не в себе. Точнее — почти всегда. Никогда не думает, что делает. А если и думает, то по нему не скажешь.