— Я…э… не могу… в смысле, с ним Алекс занимался. Я не знаю. Отчеты у медика возьмите, если это важно.
— Хорошо. Перед тем, как отправляться на поиски Джоша, ты докладывался начальству?
— Нет.
— Даже по телефону не сообщал? — коллега к чему-то клонила, но пока ее мысль Джош не улавливал.
— Нет.
— Почему? Ты же должен был получить разрешение? — гнула неведомую напарнику линию Мэва.
— Я ж сказал — не восприняли всерьез сначала.
— Ладно. С телом Темного наши патологоанатомы работали или Верхние?
— Верхние.
— Тебя сразу, на следующий же день в Закопане отправили или после?
— Через три дня. Слушай, что за странные вопросы? Вы в чем-то меня подозреваете?
Мэва вздохнула:
— Подозреваем, но не тебя. Спасибо. Мы узнали все, что нужно было. Извини, что оторвала от работы.
— Тогда я пошел? — с явственным облегчением поинтересовался Богуслав.
— Да, конечно.
Едва отзвенели последние тонкие колокольцы «прыжка», Мэва щелкнула своим диктофоном и безапелляционно заявила:
— Он знает гораздо больше, чем нам сказал. И что-то скрывает. Нечто важное.
— С чего ты взяла?
— Чутье…
Да, чутье… это такая штука, которая начисто отсутствует у Джозефа Рагеньского и обязательно имеется у всех женщин и хороших оперативников. Мэва же — соединение того и другого, посему оснований ей не доверять у Джоша не было. Более того, не доверять Мэве — опасно. Спорить с ней — еще опасней. Выведать бы еще, чего знает, но Джошу не говорит сама напарница. Что-то скрывает она? Нечто важное.
— И что говорит тебе твое чутье? — Джош позволил себе улыбку, надеясь, что вышла она чуть ироничной, но необидной. Впрочем, за свою мимику он отвечать уже не мог. Лицо давно стало чужим.
— Говорит, разбираться нужно. Вынюхивать. — В тон ответила Мэва. И продолжила — уже серьезно. — Во-первых, слишком уж легко он отделался. Если уж некромант обладал ценными сведениями… Хотя, если это Сикорски решал вопрос с наказанием, то… Ладно. Будем считать, Корчеву просто повезло. Но еще одно — он говорит, не доложился начальству! Это ж бред! Как можно было…
— Я тоже никому не докладывался, когда к Темному поехал Так что теперь? — спокойно заметил Джош.
Законопослушная, всегда следующая должностным инструкциям Мэва ах задохнулась от возмущения:
— Идиоты! Видит Свет — идиоты! Оба! Мало того, что это прямое нарушение должностных обязанностей… Так поглядите, к чему привело!
— Ладно, ладно… — примирительно кивнул Джош. — Идиоты, особенно я. Но я всего лишь имел ввиду, что здесь он соврал, что это вполне естественно. Что-то другое…
— Тогда снова прослушаем запись?
«…Я проводил перекличку патрулей…. Но я думал, ты просто забыл или после «выезда» решил не заскакивать лишний раз в отдел…» Фразы. Собственный голос на записи звучал непривычно и чуждо — глухой, хрипловатый. Неприятный. «…Нашли тебя с этим выродком… Правда, барьер у него серьезный стоял — еле пробились…» И опять тот же незнакомо-собственный голос. Я не я. Или нет, правильней — я, я и еще раз я. Кукла для обряда вуду — голос есть, человека нет. Или человек есть, но вокруг пусто — темнота. Отвратительное раздвоение. Потом Мэвин голос. Трещит, как при радио-помехах. «В каком состоянии находился Джош?..» Вот здесь — теперь чувствуется: фальшь и неуверенность. «Я…э… не могу… в смысле, с ним Алекс занимался. Я не знаю…» Как это должно было выглядеть? Как это… Снова чужой, со стороны голос — запись пошла по кругу: «…Я думал, ты нас узнал…».. А я к тому времени уже ослеп… ослеп… ослеп…
/…Свет любил Джоша. Но слишком уж извращенно. В голове было пусто и больно, когда выворачивали наизнанку и натягивали, словно перчатку, когда полоскали мозги, как грязное белье, а потом отжимали и развешивали сушиться. Попутно переговаривались, обсуждали Джоша высокими птичьими голосами.
— Ну же, парень, расслабься! Опусти блок! Я всего лишь гляну. Ничего, ничего… — Так бормочут, когда что-то сосредоточенно паяют или складывают паззлы — отстраненно, почти безразлично.
— Нам не пробить блок! Может, оставим? — а это — целая птичья стая, заполошная и суетливая.
— Рафаил, вы неверно оцениваете его состояние… — профессорский баритон.
— Ему не должно быть слишком больно. Мы не делаем ничего такого… — тот, задумчиво-отстраненный.
— Ага, ломаем блок… Ничего такого, конечно. И совсем не больно… — елейным голоском пропел еще кто-то из шумной птичьей стаи. И сорвался на яростный, непривычный в Верхнем крик. — Убьете парня!
А меж тем боль становилась просто невыносимой — ввинчивались в висок тупые сверла, да еще темно. Да еще спорят, теперь обсуждая каких-то там к черту Темных… на потолке тени…