— Хотя бы тем, что он не такой уж и дряхлый, — негромко засмеялась Рият.
При всей своей искушенности она была весьма простодушна в отношении своих женских чар, а заодно и того, чем можно польстить мужчине лучше всего. И, может быть, ошибалась в силу этого простодушия; а может быть, и нет.
— Ты становишься тоже все опаснее, Рият, — сказал он. Рият не отодвигалась. Только ее голос опять стал деловитым.
— Когда тебе понадобились бы двойники, ты меня позвал бы, кого же еще? Просто я узнала бы в последний момент. А так я знаю заранее. Только и всего.
— А если какой-нибудь случай, из-за которого мне понадобится сырье для двойников, придет завтра? И не хватит как раз тех трех, которых ты заберешь?
— На это можно ставить десять тысяч против одного, — вздохнула Рият. — И я, конечно, заплачу за них.
— Заплати, — согласился бани Эзехез.
— Зато представь себе, что можно выиграть. Шестьдесят тысяч — хорошо, пусть даже двенадцать! И к тому же…
Алый Дракон еще не осмеливался открыто противостоять хиджарским Двум Мечам или хотя бы требовать пересмотра союзнических договоров. Но семья Претави (точнее — бани Эзехез клича Претави и бани Симлуз клича Претави) приобрела кусок побережья в проливе Аалбай, где торговцы из Кайяны появлялись все чаще и добивались влияния и сделок в столицах тамошних государей все больше, пользуясь тем, что эта внутренняя и не очень выгодная торговля была оставлена Светлой и Могущественной в небрежении. Затем оказалось, что Кайянская республика строит там порт, оправдывая это в глазах верховенствующей союзницы нуждами своего хлебного ввоза, — порт, в который могли бы заходить зерновозы с наибольшей осадкой и курсировать напрямую между бухтой Сиалоа и Тель-Мусватом — портом Сидалана. То, что в подобный порт должен потом хлынуть вывоз со всего региона, вслух не произносилось.
Затем вблизи Сиалоа стали патрулировать в море военные корабли с алым драконом на парусах, хоть и без опознавательных знаков Кайяны. И если Сидалан использовал панику, рожденную кораблями Канмели Гэвина в Гийт-Чанта-Гийт, для того, чтобы галеры салым драконом оказались столь далеко от кайянского побережья, — то недавнюю встречу этих галер с чернопарусными «змеями» вблизи от будущего Тель-Сиалоа, окончившуюся для них столь печально, Хиджара использовала, чтобы ее официарий в Сидалане спросил бани Эзехеза, не кажется ли тому, что разумнее и безопасней будет поставить охрану его владений в бухте Сиалоа под контроль обеих стран-союзниц.
Это было позавчера, на той же самой «встрече в доме друзей».
Бани Эзехез уклонился от ответа и перевел разговор на свою непомерную занятость делами казначейства.
Голова Канмели была бы неплохим ответом на вопрос, прозвучавший два дня назад, ответом, впечатлений от которого хватило бы на несколько недель. Но, с другой стороны, такой ответ мог быть воспринят как открытый вызов.
— Ты отличная сказочница, Рият, — сказал бани Эзехез. — А ведь все это ты извлекла из того, что наблюдала за вещами вот в этом зеркале за время, которого хватит, чтоб в часах утекло на два пальца воды. — Затем он добавил, возвращая ей зеркало: — А что будет, если ты понаблюдаешь еще на один палец? Может быть, увидишь такое, что поломает всю сказку.
«Ему все-таки кажется, что я отношусь к этому делу не просто так, что для меня тут чересчур много личного, — подумала Рият. — И он ведь прав; только толкует он это личное наверняка неверно. А если я повторю еще раз, что бани Вилийас тут ни при чем, он мне еще больше не поверит».
— Я хочу рассказать, что мне приходится обычно видеть, — проговорила она медленно, далее с затаенной угрозой или, может быть, яростью. — И если уж точно говорить — то н е видеть. Потому что, когда на таком вот корабле с черными парусами решают ограбить наши берега, они пристают в темную ночь, такую темную — разве что сумасшедший рыбак выйдет в море менять сети; а потом все, кто бы мог сообщить о нападении, оказываются перебиты прежде, чем заметят где шевеление, — иногда прямо у себя в постелях. Потом на берегу все переворачивают вверх дном и уходят — еще до рассвета, а когда я их вижу, они уже в море — и вот тогда я смотрю, как они ныряют за горизонт, с этими своими нахальными вымпелами над кормой!
— И я начинаю, — добавила она, — думать: все, что я делаю как Прибрежная Колдунья, бессмысленно, и только на то я здесь и нужна, чтоб подглядывать за заговорщиками. Конечно, бывает, я их давлю: или патруль поспеет-таки вовремя, или еще что-нибудь. Это их разве останавливает? Не останавливало никогда, и не остановит. Только и меняется, что они лезут опять, в тех же местах, но с новыми уловками, или в новых местах со старыми уловками, а мы за ними не поспеваем и не будем поспевать, потому что никого нельзя догнать, если бежать за ним следом. И знаешь, что нужно, чтоб поспевать за ними?
Обнаружилось вдруг, что Рият уже давно не сидит, а стоя выговаривает все это не то бани Эзехезу, не то стене за ним.
— Чтобы научиться что-то с ними делать — и не только с ними, — может быть, я и ошибаюсь, бани, но просто-напросто нужно научиться быть такими, как они. Сумасшедшими, быстрыми и безжалостными. Очень сумасшедшими, очень быстрыми и очень безжалостными. А пока, все останется, как сейчас, — я буду смотреть, как они уходят от берегов, за охрану которых мне платят, между прочим, — и хохочут — и я знаю, над кем они хохочут: надо мной!!!
— Ты это говоришь, — негромко спросил бани Эзехез, — о «мореглазых»? Или обо всех пиратах?
— Какие могут быть ещепираты? Они истребили всех остальных. — Это было преувеличение, конечно; но в Гийт-Чанта-Гийт это было не очень большое преувеличение. — Они не любят соперников. Как и Хиджара.
— Быть может, ты все же взглянешь на то, что происходит сейчас на этой самой «Бирглит», достойная?
Рият послушно повернулась, не забыв при этом, что движения ее должны оставаться плавными и гибкими, как у двадцатилетней. Но все-таки в то мгновение, когда она, подойдя к подстилке писца, нагибалась за водой, ей показалось вдруг, что весь напор, пригнавший ее сегодня с утра в этот дом, где почтенный казначей утром — обычно — работает, принимая посещения только в необыкновенных случаях, напор, рожденный счастливой идеей и стечением счастливых обстоятельств, иссяк вместе с этой последней вспышкой — и теперь, если бани Эзехез, почтенный и многомудрый, не согласится с ее предложением, она будет ему благодарна и признает, что это благоразумно. Но она этого ему никогда не простит.
Рият выплеснула на зеркало остаток воды из горшочка, не заботясь о том, что большая часть проливается на пол.
Две «змеи» по-прежнему шли на юг.
— Мне придется послать с тобой Дэге, — проговорил бани Эзехез, не глядя на нее. Дэге — так звали писца.
Потом он объяснил, поморщившись страдальчески:
— Мне ведь нужно нынче после полудня быть на нашей верфи в Тель-Мусвате — а нынче такой ветер!
— Дэге отдаст тебе троих, которых выберет он, — добавил еще бани Эзехез.
— Я.
— Достойная Рият, — возразил казначей, — он их знает, а ты их увидишь в первый раз. И я хочу, — сказал он еще, — чтобы ты помнила собственные слова: «Мы должны научиться быть безжалостными».
Он чувствовал себя старым, очень старым. А ведь Рият была из таких женщин, рядом с которыми поневоле человек делается моложе. Но некоторое время назад она произносила слова, которых не ожидаешь от женщины, ибо политика на языке, каким говорят люди на острове Алого Дракона, зовется пи-апиш — «дело мужей».
— Вилийас из клича Кайнуви? — спросила Рият. — Ты о нем?
— О ком бы то ни было.
«Я была дурой, что спросила вслух», — подумала Рият.
ПОВЕСТЬ О МОРЕ, ЧТО МЕЖДУ ДОЙАС-КАЙНУМ И ЗАПАДНЫМ ПОБЕРЕЖЬЕМ ДО-КАЙЯНА
Четыреста сотен серебром — это много. Тут надобно сказать, что собственных денег в те времена даже и в Королевстве почти не чеканили. А уж на Внешних Островах и вовсе оказывались монеты со всего света. Но больше всего попадались там хиджарские серебряные хелки или какие-нибудь монеты, отчеканенные им в подражание. На меру серебра их идет тридцать шесть или тридцать семь. Стало быть, сотня серебром — это три меры или чуть поменьше.