Достойный бани Вилийас из клича Кайиуви как раз начал понимать, что обманчиво-ясное солнышко не отменяет ветров, вынимающих душу из человека над этими проклятыми морями. Конечно, на доставшемся ему нынче от судьбы корабле кормщик вряд ли уступит свою каюту состоятельному путнику. Однако же воображение бани Вилийаса пришло в равновесие с его обычной ленивой невозмутимостью; а хоть пиратское судно, хоть не пиратское, «но должен же тут быть, — осторожно рассуждал он — по крайней мере мягкий ковер для удобства восседания в путешествии». И как ни странно, он ведь был чуть ли не прав.
Пиратские корабли по части роскоши во все времена были таковы, что скромным торговцам подобное и не снилось. И уж можете мне поверить — когда «Дубовый Борт» наряжался по-праздничному, в нем все выстелено было шелками от носа до кормы, на шатрах золотая бахрома свисала фестонами, флюгеры над боевой кормой горели, как два солнышка, а ужпаруса! Парчовые паруса были как занавеси в царских дворцах, как куски заката, хоть сейчас бери и заворачивай в них вечернюю звезду.
Но теперь — в море и в походе — ничего этого не было и близко. «Дубовый Борт» нес только грозную роскошь вывешенных по бортам щитов.
Да еще оружие не прятало своих наверший — сияющего наряда, в который мастер-кузнец, по вкусу своих заказчиков, обрядил его, как невесту для свадьбы.
Пированья на этой свадьбе уже были и уже закончились, наряды порыжели от пролитого вина и, отчищенные, засияли заново, и для многих дружек чересчур крепко оказалось то вино, что подносят в здешних краях, — уронили они головы на стол, и не разбудить их больше ни на следующий день, ни вовеки. Гэвин, Гэвин, если женихом на этой свадьбе была слава, а невестою добрые клинки, — ибо оружие, «эрна», женского рода в том языке, которым говорят люди народа йертан, а слава, и честь, и имя, «лэй» — мужского, — что ж, Гэвин, дружкам, гулявшим на этой свадьбе, так горько теперь, когда приходит время разъезжаться с нее домой?
Итак, бани Вилийас обернулся, чтоб поглядеть, не представляет ли палуба «Дубового Борта» каких-никаких удобств состоятельному путнику. И наткнулся на взгляд Гьюви, сына Отхмера.
Попробуйте себе это представить. Гьюви, длиннорукий, коренастый, снявший шлем, но не подшлемник, в кожаной куртке, какую надевают под доспехи, — куртке, которая на нем сама по себе сидела как доспех, Гьюви, ухватившийся одною рукой за штаг мачты, словно собираясь уже подняться на корму, Гьюви с его двумя мечами, из-за каких прицепилось к нему прозвище Гьюви Хиджара, на которое он (при всем своем к южанам отношении) в драку не лез, а только мрачно усмехался…
Нет, бесполезное вовсе занятие. Не получится у вас это представить — ведь вы же запертыми с тигром в одной клетке не бывали никогда.
И даже совсем это неправильно — тигр. Обычный тигр никогда так не смотрит на людей. Но бывает порой, что уходит полосатое чудовище от неумелого охотника, унося копье в боку и ненависть в сердце, — и становится людоедом; и вот рядом с таким тигром-людоедом почувствовал себя бани Вилийас из клича Кайнуви, и сердце у него заныло где-то под горлом, а сам он отвернулся опять к волнам, которые все-таки менее свирепы, хотя и так же вечно голодны.
— Ох, ежели такой принимается из человека деньги выжимать… — вздохнул у него под боком раб. — Господин да позволено будет мне сказать: давайте-ка я с ними буду говорить, я «язык корабельщиков» знаю, и этот их — главарь — тоже знает, кажется. Сколько там запросят — пусть берут, пусть подавятся.
— Это т е б е лучше знать — сколько я могу достать сейчас, — коротко ответил бани Вилийас.
Как это ни прискорбно, в его денежных делах доверенный раб разбирался больше своего господина. Впрочем, это был очень хороший раб, из местных, и бани Вилийас, по крайней мере, не разорялся — а что еще нужно человеку?
А в нынешнее время бани Вилийасу казалось, что нужно ему только одно: чтоб ему перестали сверлить спину глазами. Ему чудилось, что смотрят только на него одного, хотя Гьюви честно делил внимание между обоими.
Уже и Гэвин вышел к рулю; оглянулся — чтобы понять, где находится корабль, многого не нужно, если солнце стоит почти в ясном небе и знаешь, что вот та полоска гор на западе — острова Кайнум; оглянулся и сказал (отчего-то именно Гьюви, сыну Отхмера):
— Покличь-ка мне бортового.
Тот кивнул; через минуту пришел бортовой, ожидающе глянул на Гэвина снизу вверх.
— Пусть люди сидят на веслах, — сказал ему Гэвин. — На всякий случай. Все-таки Кайяна недалеко.
Потом он подошел к Фаги, постоял рядом немного.
— Чисто, как в амбаре после голодной зимы, — вздохнул тот. — Я такого в жизни не видел.
— М-да, — отвечал Гэвин.
Западное кайянское побережье — это, конечно, не восточное, где корабли так и шныряют. Но и здесь, на перегоне между Кора и Тель-Претвой, в обычную осень они б уже увидели пару-другую мачт. А ведь только бы и ходить по морю, когда оставшийся после шторма ветер-трудяга гудит ровно настолько, чтоб надувать паруса и не нагонять даже барашки на макушках волн.
— Может, отдохнешь пока? — сказал Гэвин.
— Можно и отдохнуть, — согласился Фаги.
Эти слова у них были как бы обычай. Как бы — потому, что уж никак не положено, чтобы капитан был у себя на корабле еще и вроде учеником кормщика вдобавок. Ну да об этом говорено уже.
А на пленника, стоявшего тут же, рядом, в каком-то десятке шагов, Гэвин даже и не посмотрел. Точно забыть успел о нем.
Зато Гьюви, сын Отхмера, — нет. За бортовым-то он сходил, но потом его словно бы само собой притащило назад. Да, это было смешно.
«Дубовый Борт» подходил к побережью Кайяны, чтобы увидеть Ферейские горы и потом уже ориентироваться по ним; где-то на здешнем берегу лежало одно из поместий бани Вилийаса, и тот не мог не думать об этом.
В конце концов, он уже замерз здесь, как собака.
Но повернуться бани не мог. У него было такое чувство, что если он повернется, шевельнется, сделает хоть что-нибудь, то попадет прямо в пасть этого тигра-людоеда, выжидающего там, неподалеку, заранее облизывая его жадными глазами.
В этот момент дозорщик крикнул:
— Парус! Вперед и влево, на шестьсот!
Видимость была не очень-то хорошая, кстати. Острова Кайнум, до которых сейчас было около тысячи длин «Дубового Борта», уже терялись в дымке.
Ничего не переменилось. Парус — значит, один корабль, не патруль, и удирать незачем. А в виду берега здесь — и есть еще несколько таких берегов и островов — никто не останавливает купеческие корабли. Другое дело потом — если парус и впрямь купеческий — спустить мачту и прокрасться незаметно следом, высмотрев, где встанут на ночевку: на двухдневном переходе от Тель-Коры до Тель-Претвы нужно ведь кораблям где-то ночевать. А дальше уж — дело известное; и главное — уйти до рассвета.
— Черный! — крикнул дозорщик некоторое время спустя, когда «Дубовый Борт», идя прежним курсом, сблизился с парусом еще немного.
С «Лося» этот парус пока вообще не могли увидеть.
— Чья-то «змея», — фыркнул дозорщик с мачты. — Тоже охотятся. Рисковые люди, а?
«Смотри как следует», — хотел было сказать Гэвин. И не успел.
— Ах ты, собака! А ты чего ожидал! Ну?! — заорал вдруг Гьюви, сын Отхмера. И заорал не дозорщику, и даже не бани Вилийасу, — а его рабу, который, услыхав слово «хилса» — «змея», — что успело уже к тому времени войти в «язык корабельщиков», не удержался от того, чтобы облегченно вздохнуть, не зная, что за ним наблюдает пара слишком внимательных глаз.
И к тому же глаз, слишком плохо разбирающихся в выражениях лиц южан, чтобы понять, что это был именно вздох облегчения.
Гьюви взлетел на кормовую палубу и встряхнул раба за шиворот так, что у того клацнули зубы, едва успев прихватить за краешек душу, чуть было не вылетевшую прочь от испуга.
Он не знал языка северян, но не надобно никакого языка, чтобы понять, когда вот в такой форме тебя обвиняют в чем-то нехорошем.
— Я ничего не знаю! — завопил он на «языке корабельщиков». — Я ничего дурного не делал!