Под стремительными прочерками карандаша появлялось лицо Демьяна. Напряжённое, нервное от бушующих внутренних страстей, которым, кажется, не найти выхода. Жадное и ненасытное…
Карандаш дописал чёрные края бешеных глаз, застывших в яростном сверкании. Остановился, словно не желая отнимать кончик грифеля от последней чёрточки… Женя некоторое время смотрел на собственные трясущиеся пальцы и на всё тот же кончик грифеля, твёрдо не отрывающийся от листа. С усилием поднял руку, бросил карандаш и, не глядя, взялся за уголь. Размашисто поставил косой крест.
Мгновения пустоты, как бывает, когда только что закончишь с трудным выматывающим делом…
Левая рука внезапно дёрнулась в сторону и ухватила следующий лист.
— Что… Зачем? — услышал Женя уплывающий в сторону чей-то шёпот.
А сам, задохнувшись от неожиданности и недоверия, не мог отвести глаз от первого портрета Демьяна. Тот зашевелился, словно от сквозняка, — и вдруг из середины листа, из середины косого креста, с треском рвущейся бумаги вылетела громадная лапа с кривыми когтями — каждый в человеческий палец. Лапа замерла на секунду, а потом дёрнулась назад, вниз — в нечто, где она существовала въяви. Дёрнулась, уволакивая за собой обрывки портрета Демьяна.
Слыша всё так же уплывающие испуганные и взволнованные голоса за спиной, Женя рывком положил перед собой чистый лист и снова склонился на д ним.
Демьян пробивался, протискивался, продирался всеми возможными способами, но не желал быть стреноженным каким-то там косым крестом, да ещё с помощью бумаги и карандашей. Женя чувствовал, как уходит его собственная сила и как от слабости подламываются ноги, и отстранённо думал порой, что он даже с упырями так не дрался…
Третий лист насмарку, четвёртый, пятый, девятый…
Одиннадцатый. Женя как-то издалека и смутно помнил, что двенадцати точно не будет — значит, одиннадцатый лист самый главный. Неужели не получится?.. Левой рукой опёрся о столешницу, когда понял, что ноги не держат, что трясётся, как в описанной кем-то трясучке — о чём думал, что никогда такого с ним не будет.
На листе появлялись черты затверженно ненавистного лица, которое беззвучно орало и вопило, сопротивляясь странной тюрьме из косого креста, из которой всё же успевало сбежать.
Женя уже кривился от злобного отчаяния: неужели? Неужели и в этот раз?!
Он понял только, что дышать вдруг стало холодно и болезненно. Больше ничего не понял. Окаменел только, опершись на стол уже обеими руками и глядя на лист с торжествующе вопящим Демьяном. И не понимал, откуда и кто стряхивает на лист ярко-красную краску. А сам шмыгал и шмыгал, машинально и раздражённо пытаясь избавиться от нежданного насморка.
И, только когда красные капли начали вырисовывать на листе подобие косого креста, опять-таки машинально отбросил уголь и пальцем решительно соединил капли в нужную фигуру, под которой Демьяново лицо скукожилось и стало маленьким и незначительным.
Кто-то схватил его под руку и приложил к носу что-то мягкое, что тут же намокло.
— У тебя давление? — встревоженно спросили издалека.
— Что?
— У тебя кровь носом — наверное, давление повышенное? — спросили снова.
Он захлопал рукой в пространстве за спиной, и кто-то сообразил придвинуть к нему стул, на который он, словно по-настоящему слепой, осторожно присел. Ирина, стоявшая рядом, вместе с его движением сесть провела рукой так, чтобы вата оставалась у его носа, а потом быстро сменила её на новую, сухую.
— Запрокинь голову, — посоветовал Ярослав. — Сейчас из кухни льда принесём.
— Не надо, — насморочно ответил Женя, с болезненным интересом наблюдая, как неравномерно покачивается перед глазами стол и окно напротив. — Сейчас само пройдёт.
— Нечего пускать на самотёк, — проворчал издали Змей.
— Ярослав, не надо, — предупредил рядом кто-то знакомый. — Он прав. Сейчас кровотечение закончится. Оно не связано с давлением.
— Как это не связано? — очень удивились, приближаясь.
— Он остановил собственной кровью Демьяна. Взгляни на лист. Он цел, в отличие от остальных. Кровь охотника поймала Демьяна.
Женя, несмотря на помогающую руку Ирины, услышав неожиданное для себя, всё-таки снова встал и шагнул к столу, чтобы собственными глазами удостовериться в том, что сказал Григорий — он узнал его наконец-то. И онемел при виде того, что происходило на листе: не лицо, не голова Демьяна — маленькая фигурка его изо всех сил пыталась вцепиться в неровные линии кровавого косого креста, но отдёргивала руки, как будто крест был раскалённым донельзя.