― Постой. А зачем ты его впустила?
― А что мне оставалось делать?
― Вытолкать его взашей! ― парировала я.
― Сложно такое проделать с мужиком, который больше тебя в два раза.
― Согласна. А Никита? Он-то как позволил? ― не унималась я.
― Как-как… Они поговорили на улице, Никита был рад познакомиться с «будущим родственником». И пригласил его на чай, так сказать, скоротать время ожидания, пока ты вернешься. Ника, спустя час, вызвали на работу, мы с громилой остались вдвоем, а потом он все звонил, звонил… А ты не брала трубку.
Теперь я горестно выдохнула.
― А ты, случаем, не услышала, о чем он говорил с отцом? ― поинтересовалась я, вращая кружку с горячей жидкость по часовой стрелке.
― Конечно, слышала. Его громовой бас, походу, слышала вся деревня.
― И-и-и?
― Если кратко, то свадьбе быть.
Я чуть не рухнула со стула.
― ЧТО?
― Твой отец… ― она помедлила, а затем, как на духу, выдала: ― Разрешил «украсть» тебя?
― Не поняла…
― Таська, ну, что ты, как маленькая. Думаешь, Серебров приехал сюда просто так? Он хотел забрать тебя. Посадить под «домашний арест» до самой свадьбы, чтобы тихонько сидела и не создавала проблем. И если честно, я готова зацеловать Зуева, лишь за то, что он позволил тебе у него остаться.
Признание сестры оглушило меня не хуже удара по голове. Тяжелым, тупым предметом. Так, что сознание не хотело до конца верить в сказанное ею. Не в ее готовность поцеловать спасшего меня мужчину, а в то, что отец поверил ЕМУ и ЕЙ, и просто ПРОДАЛ свою родную дочь, как редкую породистую козу, за очень приличное вознаграждение. Оказывается, моя можно купить за несколько сотен тысяч долларов. Вот так, вот…
― Так, дыши, ― скомандовала сестра, видя, как я хватаю ртом воздух. ― Хочешь поплачь, если от этого легче станет. Просто… ― она так крепко меня обняла, вкладывая в это объятие всю свою нежность и любовь, которой делилась лишь с немногими. ― Я в шоке, и это еще мягко сказано. До сих пор поверить не могу, что Альберт Аркадьевич так поступил. Он же твой папа, и почти, что мой. Но так… Это хуже предательства.
Мне хотелось зареветь, выть белугой, но я держалась, пальцы с силой сжали ни в чем неповинную кружку. Плакать я буду, но потом, когда стихнет внутри бушующий пожар и останется лишь пепелище от прежних чувств, которые нужно будет чем-то смыть, чтобы не оставить серых разводов на каменном сердце.
Как говорят, время лечит, но пока, за шесть лет, легче мне не стало, ни на грамм.
― Он предал меня уже давно, ― невесело отозвалась я. ― Ты же, знаешь. С тех пор, как Оленька появилась в нашей семье, его словно подменили. Так, что… Я не удивлена.
― Таська…
― Ой, нет-нет. Рыданий не дождешься, ― попыталась усмехнуться я, а у самой сердце вот-вот лопнет от переизбытка чувств.
― Поражаюсь твоей стойкости, ― восхищенно выдохнула сестра.
Я отхлебнула чай, оставляя кружку в сторону.
― Слишком сладкий. Ты перестаралась с сахаром.
― Тась…
― Слушай, вызови врача, пожалуйста, кажется, нога снова опухла.
Сестра пригладила волосы, и в спину мне добавила:
― Никита не знает о твоих… семейных разборках. Это так, на всякий случай.
Я обернулась.
― Спасибо!
― И еще… ― Ее голос уже сочился игривыми нотками, пусть и натянутыми, но так все же легче, чем слышать траур в звонкой, вечно задорной и неунывающей интонации. ― От наказания ты, все равно, не спасешься!
Мы обменялись улыбками, и я, прихрамывая, направилась в выделенную мне комнату.
Мне не повезло. Врач, сухопарый мужчина, лет шестидесяти, с курчавой бородой, строго наказал соблюдать постельный режим, чтобы не тревожить ступню, и пить травяные отвары. Вкус, конечно, не капучино, зато помогают лучше синтетических таблеток. Никита и Маша быстро вошли в роль заботливых «родителей», и надо заметить, что я здорово завидовала их будущим детям, однажды, даже предложила им себя усыновить, и приносить за это домой всю зарплату, до последней копеечки.
Если я чего-то хотела, пожалуйста, Маша тут как тут. С тарелкой окрошки, с блинами, со свежеиспеченными булочками и молоком…