Через десять минут он уехал. Оставил меня с колотящимся сердцем и сбившимся дыханием, едва дверь захлопнулась, и довольного пса, надвигавшегося на меня.
― Так, псинка, соблюдай субординацию, ― велела я, медленно отступая назад.
А мне еще книги нужно убрать, и полы домыть!
5.2
К вечеру погода совсем испортилась. За окном лило так, что сквозь стену дождя привычные краски пейзажа размывались, и разглядеть что-то дальше полуметра практически было невозможно. Я успела завершить все свои дела, благо, собакен хоть и ходил следком, но не докучал и даже не рычал, а после того, как я угостила его небольшой косточкой с мясом, думаю, он и вовсе пересмотрел свое отношение ко мне.
На часах девять, ужин на плите давно остыл, а Захар, до сих пор, не появился, и это не на шутку меня волновало. Звонила несколько раз, но абонент вне зоны доступа. А вдруг, что случилось? Тем более, в такую погоду?
Ходила из угла в угол, сжимая в руке телефон. Айто лежал на ворсистом ковре, лениво наблюдая за моими передвижениями.
На часах десять.
Я настрочила сообщение сестре о том, что скорее всего не вернусь домой, и оставила координаты своего местонахождения, на что в ответ получила смайлик с отваливающейся челюстью, а затем кучу угрожающих и обещающих мне трепку невеселых рожиц.
Нервы стали натягиваться. Тишина давить, а барабанящие о крышу и стекла капли угнетать. Чтобы разбавить обстановку, включила плазму на полстены, лишь бы в доме не было такой опустошенности и кричащей тоски от одиночества, а сама направилась в библиотеку.
Зарекалась не трогать ту бумажку, но любопытство победило, как, впрочем, и всегда!
Синяя книга с золотыми буквами легла на стол, пока я медленно, трясущимися руками разворачивала сложенный вчетверо листок. Аккуратный почерк черными чернилами излагал душевные терзания, и пылкие признания, я поняла, что это письмо было адресовано Захару и, если первые строки я прочла сухо, то остальное — укололо прямо в самое сердце.
«Мне жаль, что НАС не случилось, но ты должен понять, Антон не отступиться. Он не позволил бы нам быть вместе, никогда, и… мне больно тебе признаваться, но я беременна. От него. Я пойму, если ты меня осудишь и возненавидишь, и поэтому прошу лишь одного — не кори себя за то, что все так обернулось. Я уверена, ты еще встретишь свою единственную…».
Я сглотнула, возвращая бумагу на место, и не заметила, как по щекам катились слезы. Мне было больно. За него. Ведь в двух письмах, что он посвятил ЕЙ… Я не встречала, чтобы мужчина так искренне выражал свои чувства на бумаге, так яростно кричал о своей любви и на что он готов ради нее. Это было очень сильно!
Я поставила книгу, рвано всхлипывая от того, что тайком заглянула в чужую историю, чужое прошлое, в котором мой Аполлон пытался написать свой собственный роман. Только этот роман оказался глубокой драмой, и там не было счастливого Хеппи Энда, где все жили долго и счастливо. Принцесса выбрала дракона, оставив верного рыцаря с разбитым сердцем!
А еще я поняла, что Захар слепой не от рождения.
Он раньше видел… Лица, краски, пейзажи.
И от сознания этого факта, сердце сжималось еще сильнее.
На часах одиннадцать.
Я сижу на диване, прижав ноги к груди, и реву белугой, выпуская на свет накопившуюся боль, разочарование и долгие переживания, заодно, оплакивая мои вафельные и несбыточные мечты, касающиеся меня и Захара, ведь теперь ясно почему у него до сих пор нет… девушки. Почему живет как отшельник, один и не подпускает к себе никого. После такого предательства, и я бы заковала свое сердце на замок, спрятала бы сундук в темный угол, чтобы никто не смог найти.
И фильм «Титаник», как раз то, что помогает твоим чувствам обрести свободу.
Айто тихонечко поскуливал.
— Не плачь, дружок, — всхлипнула я, схватив сбоку подушку, чтобы задушить ее с своих объятиях. — Он обязательно вернется, вот увидишь!
Стрелки часов перевалили за полночь.
Я силилась не дремать, хотела дождаться прихода Захара, но монотонный голос ведущего ночного ток-шоу, вкупе со свежим воздухом, доносившимся из приоткрытого окна, сделали свое дело. Я закрыла один глаз, а вторым ловила смазанное изображение на экране, а вскоре, и второй глаз не желал открываться.