Вика смотрела, как с одинаковым интервалом капает лекарство в его капельнице. Раз. Раз. Каждая новая капля появлялась не быстрее, чем через секунду. Раз. Раз.
Саша зашевелился. Вика затаила дыхание и вжалась в кресло. Вот-вот она увидит этот кошмар, о котором рассказывала Марина.
Татьяна Вячеславовна подбежала к койке сына. Саша ворочал головой, открыл глаза. Поморгал, будто в глаза попала соринка. Одной, не парализованной стороной тела, попытался подняться. Но едва ли оторвал от койки голову.
– Сынок, приляг. Приляг, родной, – Татьяна Вячеславовна гладила его по голове и мягко укладывала обратно.
Его безжизненные, пустые глаза бегали из стороны в сторону в поисках чего-нибудь, что можно было увидеть. Он ухватился за руку мамы и, едва шевеля языком, будто сильно пьяный, с длинными паузами между словами невнятно проговорил:
– Мама. Свет. Темно…
– Сыночек, – Татьяна Вячеславовна пыталась удерживать слезы, но у нее это не получалось, как и у Вики. И, гладя его по голове, дрожащим голосом продолжила: – Сашенька, послушай меня, сынок. Ты какое-то время не сможешь видеть. Но, послушай, это временно.
Саша на секунду замер и, будто расслабившись, будто ее слова успокоили его, положил голову на подушку. Татьяна Вячеславовна быстро придвинула свой стул ближе к нему:
– Сынок, ты…
– Свет, мама, – говорил Саша, будто пережевывал каждую букву. Как умственно отсталый. – Включи.
Несколько секунд затишья, и он начал бить рукой и ногой по койке, будто старался вырваться из цепей. И выть неестественным голосом. Татьяна Вячеславовна подскочила и нажала кнопку вызова медперсонала.
– Свет, – Саша тер ладонью мертвые глаза. Потекли слезы. Он вертел головой, размазывая их по лицу, и всхлипывал: – Свет.
Не в силах выносить эту сцену, Вика вышла из платы, в которую по коридору уже бежали две медсестры, и, согнувшись, расплакалась в голос. За что такое наказание?
Прошло четыре дня после того, как он пришел в сознание и, просыпаясь вот так каждый день, он не помнил, что с ним произошло. Его постоянно приходилось успокаивать и рассказывать, что у него был инсульт, что он частично парализован и слеп. И обещать, что это временно.
Он ничего не видит, теряет в памяти последние события и едва ли может двигаться. Да, Саша страдал, но ей было не слаще. Врачи не давали обещаний и не делали прогнозов.
Вика отдала Сашин телефон Максиму. Сообщения по работе приходили на разные мессенджеры по несколько раз за день. Иногда звонили рабочие по поводу ремонта. Она устала отменять его встречи, объяснять каждому, что случилось. У нее не было на это сил.
Ей казалось, что она попала в чужую жизнь и не могла из нее выбраться. Как Алиса, только в страну кошмара. Она будто не понимала, почему должна ездить в больницу к какому-то мужчине, похожему на Франкенштейна. Почему была с ним чем-то связана, что-то должна? Почему она не может исчезнуть и не приходить в эту жуткую клинику, полную уродцев, никогда? И как вообще так получилось, что она носит ребенка от инвалида?
Возвращаясь от своего участкового врача, Вика шла вдоль усыпанной сентябрьскими листьями дороге. Ребенок был в полном порядке, как и течение беременности. Но она думала о его отце, и едва ли ощущала радость.
Она перечитала сотни интернет страниц об инсульте. Некоторые больные восстанавливались, будто чудом. Просто просыпались и могли видеть. Или слышать. Многие шли к выздоровлению постоянными тренировками, операциями, а многие оставались инвалидами на всю жизнь. По какому пути пойдет Саша?
В сумочке зазвонил телефон. Татьяна Вячеславовна. Радостным голосом она сказала:
– Вика, тут Сашка проснулся. И о тебе сразу спросил. Поговори с ним. Даю ему трубку.
Поговори. Она не представляла, о чем и как сейчас с ним можно поговорить.
– Саш? – сказала она, услышав в трубку его тяжелое дыхание. – Я рада тебя слышать.
– Вика, – он говорил так, будто в следующую секунду потеряет сознание. – Ребенок…
– Я иду от врача. С ним все хорошо.
– Приди ко мне.
Когда она приехала, он спал. В палате кроме Саши никого не было. Такое бывало очень редко. Поставив сумочку на соседний стул, Вика присела у окна. С третьего этажа виднелись стволы сосен. Мрачные больничные деревья. От них в палате было темно и угрюмо даже в самый солнечный день.
Руки Саши были сложены по швам, голова скатилась на плечо. Вика посмотрела на его искривленное лицо, где в уголку рта бело-прозрачной пленкой засохла слюна, и попыталась понять, где заканчивалась любовь, а где начиналась жалость. И как одно отличить от другого? И она не была уверена, что в ее жалости не было отвращения.