– Как… ты… – все еще не могу связать и пару слов.
– Оказывается, это любимый игрок твоего брата. И Лео подписан на него в соцсетях.
Предатель. Отец был прав, когда не хотел, чтобы Лео играл в хоккей! Совсем все мозги себе шайбами выбил на этом льду.
Издаю стон отчаяния, совсем позабыв, что мама на другой линии.
– Лиззи, почему ты не сказала, что с кем-то встречаешься? – напоминает о своем существовании она.
Делаю глубокий вдох.
– Все сложно, мам.
– Судя по посту Гаррета, который был сделан пару минут назад, не сложно. Или за пару минут ты перестала быть «его деткой» и все стало сложно? – язвит мама.
– Ма-а-ам, – протягиваю я. – Прекрати надо мной насмехаться.
– Ладно. Но будь готова к тому, что у тебя не так много времени, чтобы попрощаться со своим новоиспеченным парнем.
– Попрощаться?
– Да. Давай вести обратный отсчет, через сколько времени отец его прикончит, а тебя отправит в монастырь.
С губ снова срывается стон.
– Он что, уже видел этот пост?
– Нет. Он сейчас на студии. Скажешь ему сама.
– Это обязательно? – морщу нос.
– Да, это обязательно. Твой отец, печенька, не из тех мужчин, которые любят, чтобы их водили за нос. Так что если он вдруг узнает, что все в курсе, а он нет, то будет очень расстроен.
Хнычу в трубку.
– Ненавижу, когда ты бываешь права.
– Так и… как это вышло? Я думала, ты считаешь хоккеистов придурками. Во всяком случае, я сделала такой вывод из того, что ты всякий раз говорила Риду, Мэттью и Эштону на семейных сборищах.
– Мне просто было скучно, – честно признаюсь я.
Мама издает смешок.
– Ну что ж. Теперь тебе, очевидно, очень весело.
– Мам… можно я скажу папе, что это просто неудачная шутка?
– Лиззи…
– Давай поступим так: если к моменту вашего переезда в Нью-Йорк мы с Гарретом будем вместе, я сразу же скажу об этом отцу.
– Лиззи…
– Когда я надеваю оранжевый, разве ты говоришь мне, что он мне не идет?
– Да! – негодует мама. – Святые угодники, Лиззи! Кто в здравом уме надевает оранжевый?
Коротко смеюсь.
– Ладно, плохой пример. Я лишь хотела сказать, что ложь во благо…
– Нет такого понятия, как «ложь во благо». Ложь – это всегда плохо.
– Ну мы и не будем лгать папе. Просто… не договорим.
На другом конце телефона слышится шумный вздох мамы.
– Лиззи, я не хочу скрывать это от твоего отца. Мы многое пережили…
Тяжело сглатываю резко подступившие слезы.
Я знаю, что моим родителям через многое пришлось пройти.
Большую часть своей жизни я считала своим отцом Рика, бывшего мужа моей мамы. Рик растил меня с рождения, а потому я даже подумать не могла, что он не мой родной отец. Тиджей ворвался в нашу жизнь, едва мне исполнилось шесть. Он относился ко мне, как к дочери, и, честно признаться, я чувствовала между нами особую связь, но даже не предполагала, что могу оказаться его ребенком.
Повзрослев, я стала замечать слишком много общего между нами с Тиджеем. И в пятнадцать нашла в себе силы поговорить с Риком. Я скрыла это от мамы, ведь не хотела ее расстраивать. Он был удивлен, когда я пришла к нему, но все же не стал отрицать и подтвердил мои догадки. Тогда… моя жизнь перевернулась.
Я и так была достаточно закрыта на выражение эмоций, привыкла держать все в себе. Так было с того самого момента, как я впервые вышла на лед.
Мне не хотелось говорить о своих переживаниях из-за фигурного катания с мамой, ведь она бы начала волноваться. А я не из тех, кто любит, когда его жалеют или решают за него проблемы. А еще я очень хотела, чтобы родители мной гордились. Поэтому я никогда не плакалась. Не жаловалась. И не говорила о том, что устала. Да, я могла бы сказать об этом друзьям, но у меня их не было. В школе я появлялась редко, только в те интервалы, когда восстанавливалась после травм, а потому завести там друзей мне не удалось. На льду царила атмосфера бешеной конкуренции, поэтому и здесь дела обстояли так же. Я была сама по себе.
Поэтому после новости о Тиджее я и вовсе спряталась в скафандре. Чувства будто притупились еще сильнее.
Не подумайте, я не расстроилась, что Тиджей оказался моим настоящим отцом. Я любила его все сердцем. Он всегда был добр ко мне. И он не просто слышал меня, а действительно слушал. И одна часть меня была счастлива от мысли, что он мой папа, но другая… другая была в расстройстве оттого, что мне так долго лгали. Это было больно.
Когда мне исполнилось восемнадцать, родители, конечно же, рассказали мне правду. На тот момент я уже три года как знала об этом, поэтому с облегчением выдохнула, что больше не нужно делать вид, что я не в курсе. Моей реакции они тоже обрадовались, ведь к тому моменту я смогла все осознать и даже принять. Я видела, как это было важно для Тиджея – чтобы я смогла это принять. Принять его как отца. И конечно же, я не могла сказать ему, что мне больно из-за их лжи. Тиджей упомянул, что это была их с мамой договоренность: что до восемнадцатилетия я ничего не узнаю.