Волк замолчал, подошел к художнику, присел на корточки и захватил своими лапищами ледяные и полупрозрачные кисти рук парня.
Тим отпрянул и зло посмотрел на учителя.
– Я Вас не понимаю! Зачем Вы мне всё это говорите? Что конкретно мне нужно до завтра нарисовать?
Он вскочил, сжимая кулаки, качнулся туда-сюда.
– Вы всегда избегаете разговоров! Даёте задание, неопределённо хмыкаете и уходите. Что изменилось сегодня? Это всё из-за этой несуразной женщины?
– Послушай, малец, – Вульф говорил спокойно, но в голосе появились стальные нотки. – если ты будешь сопротивляться тому, над чем не властен, оно в конце концов тебя перемелет, перетрет, раздавит. Я знаю, о чем говорю… «Часовщик уже сломал сотни таких».
Он видел, как Тим напрягся, готовый уйти. И понял, что больше не может притворяться. Слишком много лет он был спокойным наставником, слишком много лет скрывал свои страхи. Но появление Орисс всё изменило.
Он отступил к креслу, и Тим вдруг увидел не привычного ухмыляющегося молодца, а.. джентльмена с бородой в паутинках седины, с глазами, в которых «сорок тысяч лет» одной и той же тоски.
– Он строит мир без сюрпризов, Тим. Без ошибок. А ты… ты – живая помарка на его идеальном чертеже.
Лорд Вульф устало опустился в свое любимое коричневое кожаное кресло из красного дерева. Трубка в его руках давно погасла, но он всё ещё сжимал её зубами, как утопающий – соломинку.
«Что я делаю?» – мысль пронзила его с неожиданной ясностью. Тысячелетия существования, и он снова марионетка в чужих руках. Сначала боги, потом короли, теперь Часовщик.
Вульф посмотрел на Тима, который непонимающе наблюдал за ним. В глазах парня светилось чистое, незамутненное любопытство. Ни тени подозрения. Доверие.
Горечь подступила к горлу. Вульф отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд. Он помнил другие глаза, золотисто-зеленые, полные обвинения. Иша. Она никогда не простит его за предательство. И правильно сделает.
А теперь он предает снова. Этого юношу, который смотрит на него как на наставника.
«Я должен рассказать ему правду», – подумал Вульф, но тут же одернул себя. – «И что тогда? Часовщик уничтожит меня. А Тим… что станет с ним?»
Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Выбор. Всегда выбор. И никогда нет правильного решения.
– Лорд Вульф, очнитесь уже! – Тим стукнул наставника кулаком в грудь и поморщился, будто о стену саданул.
Волк встретился взглядом с художником и принял решение. Не сейчас. Ещё не время. Но скоро.
Он молча развернулся и вышел из комнаты, чувствуя, как с каждым шагом часть его души остается позади, с юнцом, которого он придает своим молчанием.
***
Оставшись один, Тим вздохнул. Что-то менялось. Вульф всегда был странным, но сегодня… сегодня он выглядел напуганным. А Вульф никогда не боялся. Даже когда рассказывал о войнах между мирами, о падении империй, о том, как аритмики – существа хаоса – пытались разрушить Клокхолл.
«Аритмикс, – вспомнил Тим слова наставника. – Дружок Часовщика. Или враг? Кто-то, кто любит подначивать. Жук… Что это значит?»
Игнорируя окружающих, Тим выскочил из Логова Лорда Вульфа.
Тим называл такое состояние про себя «белым шумом», когда из-за обилия мыслей он не мог уловить нить. Ему нужно было «на воздух», попрыгать. В самом прямом смысле. Он буквально ощущал зуд в ногах, нервические импульсы:
«Так-так-так… Не могу сосредоточиться. Вот о чем я думал?..
Хорошо, что челка отросла, можно спрятаться от этих вездесущих взглядов…
Вон тот, в несуразном сиреневом балахоне, вот что он пялится… Лучше пусть под ноги смотрит… Я ж говорил! Ха! Так тебе и надо! Теперь твой драгоценный балахончик прекрасного серо-буро-малинового цвета.
Смешок сам вырвался из моего рта. Такой громкий фырк, что я даже замер. Встретился взглядом с бедолагой. Ну что уставился? Мне твои малиновые глаза сниться не будут, даже не надейся.
Ноги зудят, хочется побыстрее сбросить это напряжение.
Шлеп, шлеп, хлюп…
Вот я и поплатился. Правую ногу будто обожгло, она потяжелела и раздался грохочущий чавк…
Да, башмаки пора бы починить, а лучше бы новенькие… только где…
Что это снова?
Иногда я жалею, что наушники еще не изобрели здесь, а контрабандой протащить нет никакого смысла. И так меня чудаком все считают.
А сами они кто? Живут в своих провонявших мочой, потом, керосином, смешанных с запахом стряпни, полных отбросов кварталах, радужные лужи с ошметками не пойми чего. Б-р-р… Я почувствовал во рту привкус железа и облизал губы. Снова прикусил щеку. Она словно поняла, что о ней речь, и запульсировала болью.