- Ты сказала, чтобы я пришел, - голос Тео был каким-то скрипучим, словно, и без того поврежденное горло, сжали до удушья.
Я подняла взгляд. Тео был одет в свободные льняные брюки и тонкую толстовку с капюшоном, закрывающим его голову.
- Да... Кожа у тебя на груди зажила после... ну...
- После того как я искалечил тебя? - Я не стала кивать, он и так знал, что я имела в виду. - Да.
- Хорошо. Подойди сюда, разденься до пояса и встань около меня на колени.
Тео не задавая вопросов, исполнил мою просьбу. Меня в который раз поразил контраст между безупречностью груди и уродством головы.
Я понимала, что долго пялиться на него было цинично, поэтому закрыла глаза и потянулась к той двери внутри, что хранила мои слезы. Я не слышала с его стороны ни малейшего шороха, только сипловатое дыхание.
Но стоило слезам побежать по щекам, а мне открыть глаза, я поняла, насколько он потрясен. Его буквально трясло от чего-то, я даже и не поняла от чего, но он не шелохнулся, чтобы собрать влагу. Я, однако, не собиралась терять время и, проведя руками по своим щекам, коснулась его лица, он напрягся в ожидании боли, но судя по его недоумению, ее не было.
- Не болит, - пробормотал он и вскинул на меня взгляд. - Почему?
- Наверное, мои руки помогли, - предположила я.
Я плакала и, собирая влагу, водила пальцами по его лицу. Знаете, что напоминал этот процесс. Я словно скульптор лепила из глины его черты. С каждой прошедшей минутой на свет появлялись: четкие скулы, чуть впалые щеки, прямой нос, красивый изгиб бровей, высокий лоб. У него оказались очень симпатичные уши, и ямочки на щеках, полные губы и такой мужской абрис челюсти с упрямым подбородком. Самым интересным было, как брови и ресницы выросли в секунды после моих касаний. Господи, что это были за ресницы, густые длинные с загнутыми кончиками. Такое богатство я видела только в рекламе туши.
- Наклони голову, - сказала я перед тем, как заняться той частью головы, где должны были расти волосы.
Я быстро прошлась влажными руками по затылку, макушке, обводя оставшиеся не излеченными места. Стоило мне закончить, как следом за появившейся заново кожей, сначала робко, щетиной, а потом как в ускоренной съемке, волна локонов обрушилась на плечи, заканчиваясь примерно у лопаток. Это шелковистое буйство, скрыло от меня его лицо.
- Почти все, - сказала я.
Тео поднял голову. Одно дело видеть его лицо похожим на кровавую маску другое... у меня было чувство, что я начисто разучилась говорить, пока я его лечила, он не открывал глаз, да и его лицо я воспринимала как бы частями, увлеченная процессом. А сейчас сквозь тонкую завесу волос на меня сияли с самого невероятного лица два чистейшей воды сапфира.
- Спасибо, - прошептали мужские губы, и искривились в попытке улыбнуться.
- Еще не все, - выдавила я из себя.
- Не все?
- Да, поднеси ладони к моим щекам, и попытайся собрать побольше слез, - я сосредоточилась, шире открывая «слезливую дверь».
Я почувствовала, как ребра его ладоней осторожно, словно боясь обжечься, или причинить боль, прижались к моим щекам. Это было до странности приятно. Сначала он глядел на свои руки, но стоило слезам побежать быстрее, как он поднял взгляд, всматриваясь, будто ища причину этого потока. Его глаза метались по моему лицу, потом замерли на мгновение, и тут я поняла, что просто тону в них. Я понимала, почему это происходит, в его глазах больше не было ненависти, злости, только печаль и может быть... вина.
Я очнулась:
- Набралось? - прошептала я.
Он кивнул.
- Пей.
Секундное замешательство, и он исполнил мою просьбу.
Сначала он захрипел, и я испугалась, что что-то сделала не так, но тембр хрипа стал меняться, перейдя в такой эротичный стон, что у меня мурашки побежали по коже. Его рот открылся, издавая вздох облегчения, и я увидела блеск совершенно целых белоснежных клыков.
- Теперь точно все, - пробормотала я. - Уходи.
- Я... хотел бы...
Его голос ... был самым чистым и волнующим звуком, издаваемым мужскими губами. Я не могла с точностью определить что это - тенор или баритон, но он словно шелковыми путами обвился вокруг меня, пленяя, унося мысли совершенно не туда, куда следовало в моих обстоятельствах. Во мне вдруг поднялась такая злость, такая обида на судьбу, что все, что я потом говорила, словно было произнесено не мной. Как никогда возникло желание возмутиться тем, что я опять у разбитого корыта. Что вот он, Тео, стоит на коленях и в его глазах кроме жалости... ну, может, некоторого чувства вины, я не увижу ничего. Хотя вряд ли я бы заинтересовала когда-нибудь такого мужчину. Я боялась, что если он не уйдет сию же минуту, я просто озверею.