— Он снова его простил? — произнесла она, не глядя на Готико.
— Да… Его величество сказал, что в сражении нет необходимости, поскольку Хильперик признал себя побежденным и согласился вывести войска из Аквитании.
— И отпустил его… Это уже не милосердие, это — слабость!
Готико смущенно кашлянул и немного отстал, чтобы не отвечать. Ему не нравилось, что о его короле говорят такие вещи.
— Были и еще… некоторые обстоятельства, — подал он голос немного погодя. — Множество варваров под командованием некого Оксо отделились от королевского войска под тем предлогом, что их лишили военной добычи. Они опустошили все земли к югу от Парижа, сожгли деревни, разграбили церкви, угнали сотни жителей в рабство… Очевидно, король позволил им это сделать. Несколько дней спустя их предводители были схвачены и побиты камнями, но большинство вернулись за Рейн безнаказанными…
Брунхильда пристально смотрела на Готико, чувствуя, как в ней нарастает гнев. Когда Готико договорил, она прикрыла глаза, стараясь справиться со своими чувствами, потом коротко кивнула.
— А эти разграбленные земли принадлежали Хильперику или нам?
— Хвала Господу, не Хильперику и даже не нам… Гонтрану.
Брунхильда снова машинально кивнула. Стало быть, он считает, что это к лучшему?.. Но Гонтран, переменчивый, трусливый и завистливый, разумеется, не простит такого разорения…. И, в результате, нейтралитет, которого они добились от него с таким трудом, без сомнения, разлетится вдребезги…
— Вот, значит, каковы итоги этого бескровного похода? — прошептала она. — Мы взбесили Гонтрана, Хильперик свободен, его армия цела, и единственное, чего мы добились, — его обещаний, которых он все равно не сдержит…
— Что касается Аквитании, — вставил Готико, — я напомню Теодеберу о его клятве…, если король мне позволит.
— Я, я вам позволяю! — закричала Брунхильда, вцепившись в полу плаща Готико. — Позволяю, и более того — прошу вас об этом! Эти города — Пуатье, Тур, Лимож принадлежат мне после смерти моей сестры! Поскольку король отказывается признать мое право на них, поклянитесь, что вы прогоните этих псов и вернете мне мои владения, ради любви ко мне! Прошу вас…
Готико снова невольно отступил. Королева была так близко, что их тела почти соприкасались, и аромат ее духов опьянял его. Стражники были всего в тридцати шагах позади них и, конечно, могли все видеть, но ни за что на свете ему не хотелось, чтобы прервалось это мгновение.
— Честью клянусь вам, что… Ваше величество!
Внезапно Брунхильда пошатнулась, лицо ее побледнело. Готико успел подхватить королеву и осторожно уложить на землю, затем махнул рукой стражникам.
— Королеве дурно! — закричал он. — Позовите ее женщин!
Он попытался высвободить свою руку, которую Брунхильда еще прижимала к груди, но она удержала его.
— Не забудьте, что вы поклялись мне, — прошептала она.
# # #Моя вторая дочь родилась в начале весны, и Зигебер. дал ей чудесное имя Хлодосинда — Дорога славы. Чуть позже я вспомнила, что так звали его исчезнувшую сестру, которая вышла замуж за короля лангобардов, Альбойна, и от которой после его убийства, случившегося год назад, не было никаких вестей. Без сомнения, это имя он выбрал не случайно.
Никогда не было столько разговоров о лангобардах, как в том году. Как только сошел снег, целых три армии хлынули с гор и обрушились на Прованс. Одна из них угрожала нашим южным владениям, но главным образом сражаться с лангобардами пришлось Гонтрану. Как всегда, он отправил против них своего патриция Муммола, и тот без труда разгромил эти орды грабителей и поджигателей.
По правде сказать, это не слишком нас беспокоило. Похоже, втайне мы даже радовались этому. Опустошения, которым подвергли наши саксонские наемники владения Гонтрана, чуть было не привели нас к войне с Бургундией. Вторжение «длиннобородых» пришлось как нельзя, более, кстати, чтобы отвлечь Гонтрана и войска Муммола. Подарки и извинения позволили довершить дело миром. Что касается войны с Хильпериком, она была закончена. По крайней мере, приостановлена, поскольку, Зигебер снова простил его, продолжая с упрямством мула верить обещаниям своего брата. Мы прожили в мире и покое почти целый год — за это время, как предполагалось, войска Нейстрии должны были оставить захваченные провинции. Однако этого не произошло. Я ничуть не была удивлена, но видела, до какой степени это ранило Зигебера.
Позже я на собственном опыте узнала, как предательство, трусость и вероломство кого-то из членов собственной семьи по отношению к посторонним ложатся несмываемым пятном на нас самих, даже если мы были совершенно ни при чем, даже если этот родич для нас ничего не значил. Зигебер должен был, наконец, решиться и уничтожить своего брата, как отсекают зараженный член от здорового тела — ибо иначе смерть неизбежна. Но после этого принудительного отсечения и все тело уже изменяется — в любом случае отсекаешь часть себя… Когда Зигебер в конце концов начал готовиться к решительному наступлению — уже не для того, чтобы разбить армию брата и освободить захваченные города, а чтобы покончить с ним окончательно и бесповоротно, — он испытывал глубокую горечь и отвращение. И с тех пор он уже никогда не был прежним.